Ночной карнавал
Шрифт:
Под куполом храма холодный, синий воздух. Он нежно колышется в ароматах ладана, смирны, елея. Батюшка нацепляет мне на грудь, облепленную мокрым холстом, крестик. Я сижу в купели. Голова моя высовывается из-за края медного чана. Волосы мокры, спутаны куделью. Я приглаживаю их рукой, непокорные. Царь-отец называл меня во младенчестве: златовласка. Гришка показывал мне на одной чудной фреске Ангела Златые Власы. Гришка сумасшедший. Он гладил в воздухе рукой, будто оглаживал Ангельские космы. «На твои косы похожи», - вздыхал он и жалобно на меня глядел. Царской дочери нельзя
— Отрицаешься ли Сатаны и всех деяний его?..
— Отрицаюсь.
Батюшка кричит мне шепотом: плюй! Плюй на сторону! За край купели! Хватает меня под мышки и вытаскивает из крещальной воды. Эту воду можно пить. Ее потом и пьют старухи, зачерпывая ковшиками, подставляя под струю дрожащие пригоршни. В воде плавают волосы. Они после Крещения — святые. Если выпьешь воду Крещения, жизнь твоя не оборвется овечьей шерстиной.
— Плюй на Сатану!
Я плюю. Мокрые косы холодят мне спину. Народ вздыхает. На лицах — радостные улыбки. Еще одна душа спаслась.
Я вскидываю глаза от каменных, выщербленных плит собора. Священник рисует мне на лбу крест кисточкой, обмокнутой в елей. О, душистое масло. Тебя привозят из земли, где в горячее синее небо упираются ливанские кедры, где женщины пекут плоские постные лепешки на раскаленных камнях и угольях, где верблюды жуют губищами пустынные сказы, а цари носят на пальцах звездчатые сапфиры, предсказывающие будущее и исцеляющие от смертельного недуга. И тобою помазали мой грешный лоб. Отец сурово глядит мне в лицо. Масло течет по лбу. Я размазываю его ладонью и вдыхаю его. Лижу руку, смазанную елеем. Жизнь моя. Ты спасена. Ты продолжишься.
Царь жестоко глядит на меня.
Я не опускаю глаз.
Священник читает молитву быстро, сбивчиво, задыхаясь.
Мы с отцом смотрим в глаза друг другу.
Мы родные. И нашла коса на камень. Даже сейчас, в миг Крещения, я не могу смириться с приказом. Он приказывает мне взглядом: ты, крещеная девка, пойдешь за того, кого я тебе предназначил. Я отвечаю глазами: я пойду за того, кого я люблю.
И наши глаза ударяют друг о друга, как сабли.
В тишине пропахшего ладаном собора журчит ручьем — в купели дыра?.. священная вода вытекает?!.. — шепоток:
— Не помирятся… Не поделят Царство… Быть беде… Быть Смуте… Нравная княжна-то… Затеет возню… крести не крести…
«Отец, я же люблю тебя, — говорю я Царю синевою глаз. — Поставь меня к столбу. Пронзи стрелами, как святого Севастьяна. Возведи на костер. Набросай вязанок хвороста хоть мне до ушей. Я буду любить тебя. И я буду любить того, кого люблю».
Кто
Хор — фон и антифон — запел; засвиристели высоко под куполом, тая в перекрестном сиянии стрельчатых оконных прорезей, пробитых насквозь солнечными копьями, сопрановые соловьи, падали, простреленные пулями басов, и снова взмывали легкогрудые птицы, брызгая врассыпную под сводами, разлетаясь на четыре стороны подлунного мира, и крестились люди, и молились люди, и осенял меня священник крестным знамением, и я думала: вот, я не защитила себя, но меня защитил Бог.
Теперь я под Его крылом. Я могу любить. Могу ненавидеть. Могу бежать. Могу уснуть навсегда. И все по воле Его. И я буду думать отныне, что это воля моя.
Да будет так, Господи.
И твоя, отец, твоя, Царь мой и всея земли нашей.
И я увидела, в то время как с подола рубахи моей на щиколотки, на ступни мои и плиты собора стекали капли холодной воды, и я стояла в луже, натекшей мне под ноги, в озере светлой святой воды, отец мой высветлел глазами, заискрился лицом, осчастливил народ свой улыбкой: он полюбил меня заново, крещенную, и на весь крещеный мир улыбнулся он, крепко вцепившись в посох с золотым набалдашником, закинув к куполу голову в изукрашенной каменьями меховой шапке давно умерших Князей.
Мы входим в мое богатое обиталище. Мы не успеваем вымолвить слова. Нас швыряет друг к другу штормом, шквалом.
— Мадлен… Мадлен… как я жил без тебя…
Мы обнимаемся молча. Князь притискивает меня до задыхания. Моя удивительная немота. Это все равно, что перевязать рот тряпицей, промасленной… елеем?.. мирром…
Он опять несет меня на руках.
— Где я?.. Какая казенная роскошь… здесь нет духа, чуда… старины… красоты…
— У меня.
— У тебя?.. Это не твое… Не ври мне… Ты же такая же нищая в Пари, как и я… Откуда это все у тебя?.. Ты попросилась к богатой подруге на ночь?.. На эту ночь?..
— Да, родной. На эту ночь.
Бесполезно рассказывать. И опасно. Он немедленно вырвет меня отсюда. Рванет за руку, вытянет в холод и снег. За собой. Навсегда. А разве ты не хочешь с ним?! Во все снега?!
Он обнял сильнее; мы не видели, не чуяли, что под нами — пол, кровать, облака.
Как у него дома, тогда, близ горящей голландки, он опустил меня на паркет, рванул мое куцее платье вверх, вверх, к подмышкам, к вискам, обнажая драгоценный опал тела, покрывая поцелуями каждый его клочок, выгиб, выступ.
— Ты прекрасна… я не выдержу твоей красоты…
— А я не выдержу губ твоих, души твоей… Гляди, инфанта смотрит на нас!.. Нельзя перед чужим взором…
— Мы всегда перед Божьим взором, глупая.
— Ты Царь мой!..
— Я сделаю тебя Царицей. Дай руку сюда…
Он взял мою руку и прижал губы к синему сапфиру, подарку голубя. Целовал камень, палец. Потом стал обцеловывать мне кисть руки. Спускался губами по запястью к подмышке. Я захохотала.
— Ой, щекотно!..
— Милая, — прошептал, продолжая целовать.