Ночной дозор
Шрифт:
или, точней, какова цена
револьверам, станкам и другому добру,
мячам для гольфа, бочкам вина;
мне-то зачем весь этот товар,
вроде лучшего виски и лучших сигар?
Почему я все это стерегу,
хожу кругами, таюсь в тени?
У своих соплеменников я в долгу,
я такой же поденщик, как все они".
Он гасит фонарь, поскольку сам
товарищ бродягам и тощим псам.
Миллионами светят во тьме огоньки,
но
Копошатся белые червяки,
пожирая черной коровы труп.
Все - гнило, все безнадежно старо,
и звезды гложут вселенной нутро.
"Но что за шорох там, вдалеке?"
Он вырывается из полусна,
и снова горит у него в руке
фонарь, и дубинка занесена.
"Получается, значит, что я могу
себя приравнять к своему же врагу?"
Рассвет в небеса посылает весть:
там огни догорают Божьих канистр.
Лучи золотят карнизную жесть,
и просверк чайки ярок и быстр.
Не пропускает души ни одной
Господь, совершая дозор ночной.
ЗАВЕРТЬ
Сколько можешь ты, сколько я могу
оставаться в заколдованном кругу,
где лишь я и ты, где лишь ты и я?
Все летит вокруг, бешено снуя
и себя опережая, - но ужель
превращается вращенье в самоцель?
Только я и ты... Только... И тотчас
непостижный страх настигает нас...
О, куда же ты? О, куда же ты?
В этой заверти все больше быстроты,
мы вращаемся, и кружимся, и мчим,
от тебя я становлюсь неотличим.
О, хотя передохнуть бы на бегу
в этом заколдованном кругу;
время движется, ползет едва-едва
монотонные, глухие жернова,
а круженье опьяняет, словно хмель,
есть ли в нем надежда, есть ли цель?
Сберегу ль себя, тебя ли сберегу,
пребывая в заколдованном кругу,
только бы сберечь... Только... Но тотчас
непостижный страх настигает нас...
О, куда же ты? О, куда же ты?
В этой заверти все больше быстроты,
и вращенье нас в никуда влачит...
Только время мчит, только время мчит.
БРАНДАН
(Цикл сонетов)
ГОРЯЩАЯ КНИГА
Вот - ночь на Троицу, и я пишу,
гляжу в огонь и постигаю ныне,
что только зло стихами приношу,
что место им - в пылающем камине,
и я швыряю - и уже зола
трепещет... Но из огненного зева,
воздев изжелта-синие крыла,
выходит некий ангел, полный гнева:
– Ты истину похоронил в огне,
и потому опять пиши, покуда
не распознаешь в собственной стране,
в глуши и в
– Но чем докажешь ты, гонец ночной,
что прислан Богом, а не Сатаной?..
ЧЕРНАЯ ГОЛОВА
Где на задворках города клоаки,
разверстые, бурлят от торжества,
с курчавой шевелюрой голова
лежит, размером с хижину, во мраке.
И взгляд грибообразных глаз - свинцов.
Я стал креститься - защититься нечем.
Но рта провал заговорил наречьем
зулусов древних, доблестных бойцов:
– Поживши на одной земле с тобою,
в твой белый рай задаром не пойду:
я лучше буду с предками в аду
готовиться и к празднику и к бою.
Не бойся, ибо злобы не таю:
ты голову уже отсек мою.
ЦЕПЕНЬ
Я в почву тьмы приоткрываю люк
и вижу, ужас подавив бессильный,
как дергается, гадок и упруг,
в утробе мира червь тысячемильный.
Палеозойской, кажется, волне
плескаться довелось на рыле плоском,
и кратеры, что зримы на луне,
подобны бледным, мерзостным присоскам.
И по ступеням я сошел во мрак,
предельно напрягая силы, чтобы
не ощущать, как мой поспешный шаг
отраден мускулам его утробы.
Живущих на разряды не деля,
он всех сжирает. Он - сама земля.
ТОКОЛОШ
Призывный свист летит изглубока,
из омута, затянутого ряской,
и, дотянувшись из воды, рука
ее по икрам гладит с грубой лаской,
и человекоящер восстает,
колебля ил, оказываясь рядом,
ее соски, и бедра, и живот
придирчивым ощупывает взглядом.
Смятение, испуг в ее душе,
она бежит - но, потеряв свободу,
бессильно отдается в камыше,
а он, насытясь, вновь уходит в воду,
и девять лун ей думать все больней
о том, какая жизнь созреет в ней.
ОГНЕХОДЦЫ
Стволы бананов у подножья храма
вдруг озаряются костром, - тотчас
над тяжкою волною фимиама
заводит песню флейта-калебас;
и новички босые узкой тропкой,
омытые, приходят из реки,
но от квадрата алых углей робко
отпрядывают, словно жеребки.
Козленок дикий, тыква - жертвы богу.
И жрец, чтоб вера к людям низошла,
кропит зеленой ветвью понемногу
и дерн, и жар, и потные тела,
и вскоре обнаженными стопами
они легко идут по углям - к Браме.
КРОНОС
Пурпурный мрак перед приходом дня
за окнами свивается в удава,