Ночное солнце
Шрифт:
В лавке она набрала два увесистых пакета безделушек: несколько фарфоровых статуэток, парочку небольших акварелей под Дали, шкатулку, серебряный ножик для вскрытия конвертов, элегантный портсигар и хрустальную, советских времен, вазу.
— А у вас фотографий старых нет? — спросила она у обрадованной хорошему клиенту обветшалой, как и ее товар, невнятного возраста женщины.
— Хотите открытки?
— Нет, мне нужны фотографии.
— Знаменитостей, что ли?
— Нет. Простых людей.
Женщина, поправив на носу очки, поглядела на нее с удивлением.
—
Видя, что щедрая покупательница огорчилась, она тут же выдала идею:
— Если очень нужно, загляните в похоронное бюро. Оно здесь недалеко, налево, прямо и за углом. Приносят на памятники, а забрать забывают.
— Спасибо! — оживилась Инфанта.
— А здесь рамок возьмите! У них-то точно нет!
Женщина, кряхтя, нагнулась и, поковырявшись в какой-то коробке, выудила из нее несколько старых рамок для фото.
— Заверните.
Насчитала эта старьевщица-мышь прилично, но Инфанта, не став торговаться, выхватила у нее из рук покупки и, выскочив из духоты магазинчика, пошла разыскивать похоронное бюро.
Минут десять потратила на то, чтобы убедить слишком цветущего для этого заведения мужчину продать ей забытые клиентами фотографии.
Разложив перед ней с десяток пожелтевших от времени фото, мужчина бросил взгляд в круглое зеркало, стоявшее на прилавке, и подтянул на шее алый в черную полоску, напоминавший обивку гробов, которыми были уставлены стены бюро, галстук.
«Вот ведь ебанашка… — удивлялся он. — Бывало, что обивки в ромашках заказывали или хотели прислать в крематорий казачий хор, а то и чучело кота к усопшему подкладывали… Но чтобы фотографии чужих покойных покупать?!»
— Вы с киностудии, что ли? — не справившись с любопытством, спросил он.
— С чего вы взяли?
— Ну… так, может, вам надо антураж создать? Но у них в реквизите своих фотографий полно!
«Антураж… А ведь угадал…»
Не сочтя нужным ответить, она отобрала несколько наиболее достоверных для «антуража» фото — молодую женщину из семидесятых с темными волосами, со стрижкой сэссон, пожилого военного в кителе и строго глядевшую в камеру, видно, пережившую войну старушку с седым пучком и букетом гвоздик в руке.
Жаруа, под замечания и окрики Инфанты, развесил по стенам столовой картины, она тем временем расставила фотографии и безделушки.
— Отнеси инструмент, вытри пыль и вернись, чаю выпьем! — снисходительно бросила она слуге.
Для него это было большой и нечастой наградой — разделить с хозяйкой стол.
Пока он, что-то радостно мыча себе под нос, прибирался и ходил в подвал, Инфанта достала из холодильника остатки утренней клубники и щедро полила ее взбитыми, из баллончика, сливками.
— На вот, ешь… — Когда он вернулся, она великодушно отодвинула для него стул. — Э, ты сначала руки вымой!
Прихлебывая еще не остывший ромашковый чай, она безучастно наблюдала, как довольный пес жадно пожирал лакомство из креманки. В быту она его не баловала. Пес питался без излишеств — дешевые макароны, нарезной батон, недорогая распродажная колбаса.
На стене отсчитывали
Их создатель даже не удосужился украсить поле каким-нибудь незамысловатым рисунком или поместить в незатейливую раму.
— Посуду помой. Я спать.
Когда она привстала, он потер рукавом дырявой байковой рубахи свою щетинистую, неровную от следов фурункулов, похожих на воронки от взрывов, щеку.
На языке, установившемся между ними, этот жест означал: «Королева, поцелуй!»
— Ладно, проехали… — подойдя к нему, строго сказала она. — Еще раз так сделаешь — пеняй на себя! — добавила, крепко сцепив обе руки у него на шее. Угольные глаза поглядывали все еще виновато, но в них не было страха. Взгляд собаки, не понимающей, почему люди, ведущие кровопролитные войны, ругают за растерзанного в траве ежа.
Быстро чмокнув его в щеку, она вышла из столовой.
В спину ей донеслось: «Моя!»
Она беззлобно усмехнулась. Так и должно быть. У пса только один хозяин, и он для него — весь мир.
22
Самоварова не помнила, как добрела до дома.
Обида на полковника, даже не обида — клокотавшее внутри негодование от того, что он не нашел в себе силы вникнуть в ее слова, сменилась лихорадочными мыслями, как удалось врагу (она уже не сомневалась, что за скверными событиями последних недель стояла не череда совпадений, а хитрый, коварный враг!) раздобыть сугубо личную информацию о событиях более чем тридцатилетней давности.
Подойдя к подъезду, она набрала было код, но, передумав, направилась к лавочке.
Солнечная погода, обдававшая трезвящим холодком, позволяла отдышаться и подумать.
Пытаясь абстрагироваться от эмоций, она включила в себе аналитика — беспристрастного, опиравшегося исключительно на факты.
Итак, с кем она могла делиться переживаниями?
Мать? Никогда… Она с ней про мужа-то никогда не делилась.
Расписались — родила — не сошлись характерами — развелась.
На все негативные события в ее жизни мать, поджав сухие тонкие губы, отвечала: «Я так и думала», а Варины успехи в учебе и затем в карьере безжалостно обесценивала, воспринимая их как само собой разумеющиеся.
Стоило ли говорить о том, что история ее связи с Никитиным была табуирована в их лишенном тепла и искренности общении.
Вне службы она ни с кем не дружила, а Ларка Калинина, следователь прокуратуры, с которой она познакомилась, расследуя дело об убийстве, произошедшем в областном городке, где та жила и работала, появилась в ее жизни уже после того, как страсти по Никитину заметно поутихли.
…На этой самой лавочке она когда-то подолгу сидела с соседкой Ольгой. Всякий раз перед выходом на прогулку ей приходилось уговаривать Анюту поиграть с Ольгиной дочкой. Анька вредничала. Она неохотно давала Регине свои игрушки и через десять-пятнадцать минут совместных игр в песочнице начинала канючить, тянуть мать за рукав: «Пойдем за мороженым! Пойдем домой!»