Ночное солнце
Шрифт:
Варя и сама не любила оставлять дочь у Рыбченко, но иного выхода не было.
Ее мать тогда уже серьезно болела, но даже если бы была здорова — вряд ли бы Варя просила о помощи, ведь всю свою жизнь она пыталась доказать ей свою самостоятельность.
Недаром говорят: рожденные в мае маются. Самоварова родилась первого мая, и, сколько себя помнила в детстве, в этот день ее партийная мать, надев на дочку белую рубашку с красным приколотым бантом, оправлялась с ней на первомайскую демонстрацию трудящихся.
Так Варя возненавидела свой день рождения и возненавидела
Ольга Рыбченко чем-то неуловимо напоминала Варе ее «сухую» мать.
Наверное, поэтому она так и не смогла стать ее близкой подругой.
Но если нежелание или неумение любить ближнего матери восполняли работа и общественная деятельность, у Ольги, как чувствовала Варя, все обстояло куда сложнее. Спустя годы в стремительно старевшей внешне соседке все еще горел болезненный огонь страсти к бросившему их с дочкой украинцу. Она все реже вспоминала о нем на словах, но по тому, как менялся ее голос, как вздымалась грудь при любом упоминании об отношениях с мужчинами, Варя понимала: она его по-прежнему ждет.
Квартира Ольги напоминала ухоженный крематорий.
Ей, учительнице, как водится, дарили по праздникам большое количество цветов.
Букеты, расставленные по всей квартире в вазах и банках, не выбрасывались хозяйкой месяцами. После того как вода начинала зеленеть и пахнуть затхлостью, Ольга выливала воду и еще долго держала все в тех же вазах высушенные цветы.
За исключением этой странности, в доме сложно было соринку отыскать.
Всегда чистый пол, идеально вымытые в любое время года окна, обрамленные накрахмаленными занавесками. На кухне — моющиеся, в квадратик, обои, на них — керамические тарелки на гвоздиках. Старенькая газовая двухкомфорочная плита, местами выскобленная до облупившейся краски.
Комната Регины была не похожа на детскую — после игр все игрушки немедленно убирались в коробки и прятались в шкаф, рисунки — в папку, карандаши — в ящик стола. На узкую кровать, с разглаженным, без единой складочки покрывалом, в течение дня нельзя было садиться.
Животных в доме никогда не держали, а уличная обувь сразу после прихода в дом тщательно протиралась мокрой тряпкой…
— Постойте! — настойчиво окрикнул ее низкий женский голос.
Варвара Сергеевна обернулась. Позади нее стояла немолодая официантка, обсуживавшая их с Ларкой в кафе. В руке у нее был букетик из сухой лаванды, подвязанный розовой ленточкой.
— Вот. Вам просили передать! — И официантка вложила ей в руки букетик.
— А кто? — изумилась Самоварова.
— Хозяин нашего кафе, — подмигнула ей женщина густо накрашенным зеленым глазом.
— Так мы ведь не знакомы, — взяв в руки лаванду, удивилась Варвара Сергеевна.
— Он знает всех постоянных посетителей. Частенько выходит в зал и следит за всем, что происходит. Хозяин сказал, вы сегодня очень грустная, и вам это
Похоже, последнюю фразу официантка добавила лично от себя.
— Прелесть какая… — Варвара Сергеевна рассматривала букетик. — Ну что ж… спасибо. Передайте ему: я исправлюсь!
Она хотела добавить, что капучино летом был гораздо вкусней, но передумала: вполне возможно, дело было не в кофе, а в ее подавленном состоянии.
— Хорошего дня! — Самоварова махнула рукой заторопившейся обратно официантке.
Прижав лаванду к груди, она достала из кармана плаща мобильный и снова набрала Никитину. Он снова не ответил. С неба начал накрапывать не предвещавший ничего хорошего мелкий, колючий дождь. Встав под козырек ближайшего магазина, Варвара Сергеевна написала коротенькое сообщение: «Сережа, с тобой все в порядке? Ответь, пожалуйста, я волнуюсь».
17
Самым выгодным состоянием клиента была тревога.
Больше всего тревожились за достаток, затем — за собственное здоровье и только потом уже — за близких.
Такая последовательность неизменно поражала Инфанту: на словах-то у людей все наоборот!
«Он же пропадет без социальных связей, без работы в чужой стране!» — на самом деле обозначало: «Мой донор посмел мне возразить. Если он уедет, мне нечем будет себя питать и у меня обострятся хронические болячки».
В тревоге за здоровье мужа частенько прятался страх остаться без дохода, в тревоге за жену — страх крушения быта. С детьми было сложнее. Удивительно, но те, у кого были маленькие дети, не стремились попасть на прием. В основном приходили клиенты, которым уже взрослые дети доставляли какое-либо неудобство, либо те, у кого детей не было. Последние боялись бесславной смерти.
Душа человека жива, пока о нем вспоминают. Бездетные понимали, что вспоминать о них после кончины будет некому: друзья существуют, пока есть взаимный интерес, а какой может быть интерес к покойнику?
Ее тревожные клиенты уже имели онкологию, или панически ее боялись, либо горели запоздалым желанием завести наконец ребенка.
Тревожные не торговались, тревожные готовы были щедро оплачивать ее услуги, получая взамен надежду.
Она их не лечила, они лечили себя сами — избавлением от дисфункциональных схем мышления. Для того чтобы не просто их «слышать», но и «врачевать» их души, ей понадобилось всего-то осилить пару книжек по когнитивно-поведенческой психотерапии.
После знакомства с Даней она поняла, как сильно от них устала.
И вдруг начала тревожиться сама — сначала о том, насколько она все еще привлекательна, а через пару бурных, расшатывающих уже ее собственные схемы мышления свиданий, — о нем самом.
Не имея возможности считывать поток его мыслей, она училась задавать вопросы и, словно шагая в полной темноте, отчаянно пыталась воспринимать на веру его ответы.
— Где сейчас твоя мама?
После секса у нее вошло в привычку лежать на его животе.
— Я говорил, она приходит после шести, — спокойно ответил Даня. — Не торопись, у нас еще есть время.