Ночная смена
Шрифт:
Непонятно, как могли так сильно испугать прежних обитателей слухи? Ведь нет таких кладбищ, где молодые хулиганы не сворачивают надгробных камней! Конечно, в Причер Корнерс можно найти с дюжину молодых хулиганов, а от этой деревушки до Жребия Иерусалима не более двух миль. Конечно, стеклянная посуда (которая сейчас стоит приличные деньги) осталась целой, хотя некоторые хрупкие вещи мы нашли поврежденными. Но их повреждения носили естественный характер. Только стихии наносили вред брошенному городку. Жребий Иерусалима избегали. Но почему?
У меня есть свое мнение, но перед тем, как я откажусь даже намекнуть на него, я должен закончить
Мы поднялись в комнаты и обнаружили, что кровати прибраны, оловянные кувшины чистые и стоят на своих местах. Кухня тоже выглядела нетронутой, только пыль за много лет покрыла там все, и ужасающее зловоние скопилось за десятилетия. Одинокая таверна стала антикварным храмом; одна удивительная, старинная, сложенная из камней печь принесла бы колоссальную прибыль на аукционе в Бостоне.
— Что ты думаешь, Кел? — спросил я, когда мы снова вышли на улицу.
— Я думаю, поступать так плохо, мистер Бун, — меланхолично ответил он.
— Раньше мы должны побольше разузнать.
Потом мы посетили несколько магазинов со скромными вывесками — там были прилавки с товаром, покрытые плесенью. На ржавых крюках все еще висели люстры, на складе пылилось множество изделий из дуба и сосны, кованые вещички.
Мы зашли в два дома по пути к церкви в центре городка. Оба дома оказались исполненными в пуританском стиле, забиты коллекционными вещами, которые вот так просто можно было взять в руки; оба дома были пусты и полны зловещих запахов. Ничего, казалось, не жило и не двигалось во всем этом мире, кроме нас. Мы не видели ни насекомых, ни птиц, ни даже паутины на окнах. Только пыль.
Наконец, мы достигли церкви. Она возвышалась над нами, суровая, неприветливая, холодная. Окна были черными, затемненными изнутри. Божественность, святость покинули ее давным-давно. Точно так. Мы поднялись по ступенькам, и я взялся за огромную железную дверную ручку. Мы с Келвином обменялись мрачными взглядами, а потом я открыл дверь. Как долго эту дверь не открывали? Должен сказать откровенно, что я, видимо, был первым за последние пятьдесят лет. Вероятно, даже больше. Ржавые петли заскрипели, когда я открывал ее. Запах гниения и запустения коснулся нас, и запах был почти осязаем. Кел звучно откашлялся и непроизвольно затряс головой, словно хотел глотнуть чистого воздуха.
— Сэр, вы уверены, что вы?.. — спросил он.
— Со мной все в порядке, — спокойно ответил я. Но мне было неспокойно, Бони, да и теперь, вспоминая о церкви, я чувствую волнение. Я верю как и в Моисея, как и в Бездонную Бутылку, как и во Всеобщую Матерь, словно наш Хенсон (когда он приходит в состояние философских раздумий), что именно здесь находятся те богохульные места, строения, где млечный сок космоса прокисает и горкнет. И эта церковь такое место: я готов в этом присягнуть.
Мы вошли в длинный зал с пыльными вешалками и щитами с церковными гимнами.
Помещение было без окон. Тут и там стояли лампады. «Непримечательное помещение», — подумал я, пока не услышал сдавленный вздох Келвина, и не увидел то, на что он смотрел… Зрелище было непристойным.
Не отважусь описать столь тщательно написанную и обрамленную картину, как эта. Она была исполнена в стиле пышных полотен Рубенса, но изображала гротескную мадонну с ребенком: необычные, полускрытые тенями существа развлекались и ползали на заднем плане.
— Господи, — прошептал я.
— Нет, здесь нет Господа, — ответил
В мерцающей полутьме вокруг алтаря, словно привидения, столпились скамейки. Над ними возвышалась высокая, дубовая кафедра и скрытая тенями… Икона с тускло высвеченным богом.
Почти рыдая, Келвин, истинный протестант, совершил крестное знамение, и я повторил его жест, косясь на золотой, огромный, прекрасно выполненный крест, висевший вверх ногами, как символ Мессы в честь Сатаны.
— Мы должны успокоиться, — услышал я свой голос. — Мы должны быть спокойны. Мы должны быть спокойны… Мы должны быть спокойны… Но тень легла на мое сердце, и я был напуган так, как никогда. Я побывал под покрывалом Смерти, но думаю, там было не так темно.
Мы прошли по проходу между рядами. Наши шаги эхом разносились по церкви. На полу в пыли остались наши следы. На алтаре стали видны еще какие-то мрачные произведения искусства. Я не мог, однако, заставить себя разглядывать их. Я начал подниматься на кафедру.
— Нет, мистер Бун! — неожиданно закричал Кел. — Я боюсь… Но я уже поднялся. Огромная книга лежала открытой на подставке. Текст был написан на латыни, с вкраплением рун, которые моему неопытному взгляду напоминали письмена друидов или докельтские записи. Я пытался вспомнить значение хотя бы нескольких символов. Напрягают память.
Закрыв книгу, я посмотрел на название: «Dе vernis inystcris». Моя латынь хромала, но кое-как мне удалось перевести: «Тайны Червя».
Когда я прикоснулся к книге в той проклятой церкви, мне показалось, что белое лицо Келвина поплыло предо мной. Мне показалось, что я услышал какие-то низкие, читающие заклятия голоса, отвратительные, нетерпеливые звуки, а потом послышались другие звуки, утробные, из-под земли. Галлюцинация, не сомневаюсь, но в тот момент церковь для меня наполнилась весьма реальными звуками, которые я могу описать так: словно огромный мертвец поворачивался у меня под ногами. Кафедра задрожала, перевернутый крест на стене затрепетал. Мы вместе выскочили вон, покинули это темное место, и никто из нас не отважился оглянуться, пока по грубым, неотесанным доскам мостика мы не перебежали на другую сторону ручья. Не скажу, что мы были трусами, но с девятнадцатого столетия люди не заходили туда, не заходили из-за древнего сверхъестественного ужаса, обращающего в бегство; и я окажусь лжецом, если скажу, что на обратном пути мы просто дрожали… Вот и все. Ты не должен печалиться, переживая из-за того, что страх снова поселился в моем сердце. Кел может засвидетельствовать: все, о чем я написал тебе, включая даже тот отвратительный шум — правда.
Итак, я заканчиваю. Еще скажу только о том, что хотел бы увидеть тебя (знаю, что большая часть моих сомнений немедленно покинула бы меня), и по-прежнему остаюсь твоим другом и поклонником.
Чарльз.
17 октября 1850 года
Уважаемые джентльмены, в большинстве новых изданий Вашего каталога для домовладельцев (например, в номере за лето 1850 года) есть препараты, которые называются «Отрава для крыс».
Я бы хотел приобрести одну (1) 5-фунтовую банку этого препарата по установленной вами цене — тридцать центов ($0.30). Прилагаю стоимость обратного почтового отправления.