Ночь с Ангелом

Кунин Владимир Владимирович

Третья редакция того же спасительного титра тоже была частенько использована, но несла уже более кокетливую и интригующую интонацию:

«А СПУСТЯ ДЕСЯТЬ ЛЕТ…»

После такого драматургического изыска автор и режиссер обычно легко и спокойно переходили к событиям, происходящим с уже повзрослевшими героями…

Если же по ходу развития второй половины сюжета неожиданно становилось непонятно, «кто есть кто?» и «кто кому дядя?», а объяснение этому провальчику нужно было искать именно в том легкомысленно выброшенном десятилетии, на выручку приходил

еще один свеженький и спасительный приемчик — «информация в диалоге»:

ГЕРОЙ. А помнишь, дорогая, как мы с тобой отдыхали в санатории Совмина и встретили там одну даму с таким пушкинским именем?

ГЕРОИНЯ. Людмила? В смысле — «Руслан…».

ГЕРОЙ. Нет.

ГЕРОИНЯ. Татьяна Ларина?

ГЕРОЙ. Нет!

ГЕРОИНЯ. Ольга?

ГЕРОЙ. Нет, нет! У нее еще муж в то время был секретарем Свердловского обкома партии…

ГЕРОИНЯ. Наина?!

ГЕРОЙ. Да! «О витязь! То была Наина…»

Все… И больше ничего не надо. За этими скупыми строками сразу же встает широкое полотно политической жизни всей страны того времени…

И совершенно не нужно тоскливо перечислять приметы опущенных десяти лет, так ловко вычеркнутых всего тремя словами:

«ПРОШЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ».

Я клянусь, что ничего подобного не говорил!

В свое время я был достаточно опытным киносценаристом, чтобы не пользоваться такими обветшалыми и проржавевшими элементами сюжетных конструкций, как пояснительные надписи на экране.

«ПРОШЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ». Это сказал Ангел!

Этот здоровенный, белокурый и голубоглазый сукин кот деловито посмотрел на свои, прямо скажем, неслабенькие часы фирмы «Радо» — тысячи за две с половиной долларов — и объявил, что до Питера осталось минут пятьдесят и он лучше быстренько доскажет мне эту историю, потому что я из-за своего дурацкого любопытства могу вообще застрять в Том Времени на веки вечные!..

Что, между нами говоря, меня бы вполне устроило! Таким образом мы с Иришкой продлили бы себе жизнь на десяток лет и попытались бы избежать тех ошибок, которые успели наделать за это время. Да и Катюха-внучка стала бы восьмилетним ребенком. С этим ее возрастом у меня связаны самые радужные воспоминания! Мы снова показали бы ей Канны, Ниццу, Париж… Опять свозили бы ее в Зальцбург, в Испанию… Ей тогда так понравилась Испания! Когда мы привезли ее туда во второй раз, уже десятилетней, она разразилась целым потоком стихов — для ее тогдашнего возраста, по-моему, вполне пристойных:

… Ла-Мата, Мурсия, Мадрид…И кровь бесчисленных коррид,Стук каблучков танцовщиц томных,Испанский берег в теплых волнах…Дома — как в сказочной стране,Как будто белые игрушки…И в зачарованной земле…

Последняя строка напрочь вылетела из головы, помню только рифму: «подружки…». Для десятилетнего ребенка — шикарные стишата!.. Хотя

в этом я понимаю совсем немного.

— Чьи, чьи это стихи? — вдруг переспросил Ангел. — Вашей десятилетней внучки?! Но вы же говорили, что ей уже восемнадцать…

И, даю честное слово, в последней фразе Ангела я уловил некоторое разочарование.

— Слушайте! — сказал я. — Уж если вы вторгаетесь в то, о чем я всего лишь думаю, то хотя бы извольте быть внимательнее! Чтобы не задавать идиотских вопросов. Когда она сочиняла эти стихи, ей было десять. А сейчас — восемнадцать! И потом — вы обещали мне больше не лезть в мои мысли…

— Простите, Владим Владимыч, но своими воспоминаниями о внучке вы заполнили буквально все купе! Продохнуть невозможно. А при моем профессионально обостренном восприятии…

— Экая вы у нас тонкая штучка с «обостренным восприятием»!..

Я чувствовал, что еще недостаточно протрезвел, и поэтому вел себя несколько более агрессивно, чем следовало.

— А мыться, зубы чистить вы не пойдете? — проворчал я.

— Уже! — мягко ответил Ангел, не обращая внимания на мой хамоватый тон. — Даже побриться успел.

— Это когда же? — недоверчиво спросил я.

— А вот пока вы были в колонии у Толика-Натанчика и слушали его разговор с отцом Михаилом за часовней. Так вам интересно, что было дальше?

— Еще бы!

Слышно было, как открывались и захлопывались двери купе, кто-то тяжело топал по коридору вагона, за окном мелькали знакомо-забытые областные картинки, а на столике, без малейшего участия проводника, уже стояли два стакана с крепким чаем. И в воздухе купе витали совсем не мои воспоминания о внучке Кате, а превосходный аромат свежезаваренного «Эрл Грея»…

— Ну, так вот, — сказал Ангел, садясь за стол. — Итак, ПРОШЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ!

— Эй, эй! — придержал я его. — Мне нужно знать, что происходило и в этот период!..

— Хорошо. Если вы настаиваете, тогда — вкратце…

В пятнадцать лет Лидочка Петрова основательно забеременела.

Матери исполнителей этого эпохального события — Эсфирь Анатольевна (по паспорту — Натановна) Самошникова и Наталья Кирилловна Петрова, — как две усталые лошади, положили головы на плечи друг другу и рыдали ровно сорок пять минут — академический час.

После чего внутри них прозвучал звонок об окончании обязательного в таких случаях плача и возникло обоюдоприемлемое непоколебимое решение: «РЕБЕНКА — ОСТАВИТЬ!!!»

С готовностью защищать это свое решение до последней капли крови они явились к единственному взрослому мужчине в их уже почти общей семье — к полковнику милиции Николаю Дмитриевичу Петрову.

Стояла невыносимая жара, и худенький, жилистый полковник в одних трусах, на которых веселенькие медвежата били в маленькие барабанчики, сидел на раскаленной, душной кухне и пил холодное пиво.

— Чего это вы обе такие зареванные? — спросил полковник Петров. — Лидка влипла, что ли?

— Да… — хором сказали вероятные в недалеком будущем бабушки. — Но мы решили…