Ночь огня
Шрифт:
Но когда Афифе открыла лицо, я понял, что никакие мольбы не смогут убрать с него выражение сурового безразличия. Стоя прямо и неподвижно, она только отворачивалась, чтобы не смотреть мне в глаза. И похоже, сама не знала, как нам поступить и как выйти из этого ужасного положения.
Может быть, все сложилось бы иначе, если бы я остался верен выбранной манере. Однако из молодого элегантного мужчины, который еще недавно поражал спокойствием, Ясностью взгляда, глубоким голосом и гармонией взвешенных, загадочных жестов, я превратился в жалкого
Слезы стекали по моим губам и просачивались в рот. Голос то и дело срывался, худое тело и по-паучьи длинные руки и ноги дрожали, автоматически совершая какие-то движения.
Одним словом, я выглядел в высшей степени нелепо для любовной сцены, напоминая неуклюжего дурака, в которого иногда превращается человек под влиянием искренней печали. Крайняя степень унижения и тоски...
Афифе продолжала хранить молчание. Через некоторое время она решила уйти, почувствовав, что я не собираюсь прекращать свою болтовню. Впрочем, когда я бросился ей наперерез, она отступила на несколько шагов назад, видимо опасаясь, что я от ужаса и отчаяния совершу какой-нибудь неуместный поступок. Например, начну хватать ее за руки и обнимать ее колени.
— Оставьте меня, я хочу уйти, — отрезала она.
Ее голос прозвучал так спокойно и властно, что силы покинули меня. Но я по-прежнему преграждал ей путь.
— Ведь теперь вы меня не простите?
Ответа не последовало.
— Вы совершенно правы. Я совершил ужасный поступок. Но это все из-за вас.
Снова молчание.
— Да-да... Все из-за вас... Но разве я сказал вам хоть одно дурное слово, несмотря на все мучения? Я и сейчас не сделал этого, если бы вы не спросили.
— Теперь вы меня и на порог не пустите... Не правда ли?
— Наверное, расскажете брату и сестре.
— Мы ведь с вами больше не увидимся?
— Да какая разница? Все равно мне недолго осталось жить...
Хотя Афифе никак не реагировала на мои вопросы, я в отчаянии продолжал их задавать, как будто всякий раз получал самый страшный отказ.
Ступор первых минут миновал, я немного овладел собой. Нащупывая нить разговора, отклоняясь вправо и влево, я нашел слабую струнку у Афифе. А значит, вновь ступил на путь обмана. Потому что фраза «Мне недолго осталось жить», произнесенная с неестественной горькой улыбкой, пронзила Афифе как стрела. Не в силах сдержаться, она чуть ли не закричала:
— Что за слова? Сумасшедший ребенок...
«Сумасшедший ребенок»! Несмотря на неопытность, я почувствовал, как вслед за словами «сумасшедший ребенок» у меня внутри разливается сладкое ощущение. Ее слова прорвали завесу отчужденности между нами и вернули мне статус члена семьи, которого жалеют и о котором думают, несмотря на обиду.
Да, отныне я знал слабые стороны семейства Склаваки. Я продолжал, становясь все уверенней:
— Вы знаете лучше других, что я болен и несчастен... Помните, вы собирались уехать в Измир... В тот день я позорно рыдал у
Я вытер слезы, закрыл глаза и начал наизусть читать письмо, над которым корпел долгими ночами и которое до последней буквы врезалось в мою память. Я выдавал его за своеобразный документ, доказывающий правоту моих слов, но оно стало еще одним признанием в любви. Однако Афифе не понимала всей сути. В глубокой печали и удивлении она думала только о моей смерти.
Осознавая комичность декламации, я чувствовал, что голос и жесты убедительны и кажутся невинными. Но правда, которая заключалась в моих словах, вновь заставляла меня плакать, так что Афифе верила: мне грозит серьезная опасность.
Больной... Старшая сестра, младшая сестра и, вероятно, все остальные Склаваки могли сокрушить человека за малейшую провинность, если она не вписывалась в их правила этикета. Но стоило вам заболеть или получить рану — с той же минуты вы обретали в их глазах статус священного существа. Отныне вы могли эксплуатировать необычную слабость семейства как угодно. А вернее, насколько вам позволяла совесть.
Для высоконравственной Афифе я больше не был провинившимся ребенком, а только несчастным больным, которого следовало пожалеть.
Афифе хмурилась, рассеянно глядела по сторонам, поднимала глаза к небу, разглядывая горы, и не знала, что делать.
Наконец она, не глядя на меня, произнесла:
— Послушайте, Мурат-бей. Вы очень виноваты передо мной... Так виноваты, что вам нет прощения... Но вы здесь совсем один... Я не хочу, чтобы вы совершили какое-нибудь безумие... Я прощу вас при одном условии... Никогда больше не говорите об этом ни со мной, ни с другими... Вам понятно?.. Ни мне, ни прочим вы не скажете ни единого слова об этом...
Бедняжка Афифе тоже по-своему ломала комедию. Разумеется, она опасалась, что я не сдержусь и расскажу о своей беде какому-то чужому человеку. И этими словами она хотела обеспечить себе безопасность.
Я наклонил голову и сказал:
— Клянусь.
— Я взрослая женщина... Замужняя, у меня ребенок... Если кто-то узнает, мне настанет конец...
— Я ведь поклялся вам...
Было понятно, что Афифе хотела сказать что-то еще. Но она никак не могла собраться с духом и от огорчения рвала уголки платка. Наконец она решилась:
— И вот еще что. Поскольку никто больше об этом не узнает, обязанность давать вам советы ложится на меня... Отныне вы не станете расстраиваться, не будете думать, понимаете? Совсем не будете думать...
Я притворился, что не понял вопроса, и с поддельной наивностью спросил:
— О чем?
Бедняжка Афифе постыдилась сказать «Обо мне». Но повторно оставить вопрос без ответа она тоже не захотела.
— Вы не станете думать о таких вещах, вот и все. А если и станете, то о других девушках: Сение, Рине...