Ночь огня
Шрифт:
Порой, думая, что я сплю, она откладывала работу, сложив руки на груди, вытягивала шею, чтобы полюбоваться пейзажем за окном.
Этот жест был мне хорошо знаком: тетушка Варвара тоже часто складывала руки на груди. Мне казалось, что так делают все женщины, потерявшие надежду. В эти минуты я жалел ее не меньше, чем она меня.
Впрочем, нельзя сказать, что моя связь с внешним миром полностью оборвалась, как только я попал в дом Селим-бея. Во-первых, тетушка Варвара чуть ли не каждый день приходила меня проведать. Однажды за бедной старой девой увязались Стематула и Пица. Думаю, она могла бы привести и остальных, если бы я захотел.
Между прочим, мой перелом переполошил весь церковный квартал. Главный священник и староста
Тетушка Варвара чуть ли не каждый раз приносила мне подарок: то сироп, настоянный на померанцевой корке, то фиалковый ликер в маленькой бутылочке, а иногда крошечные букетики цветов от моих подруг или салфетку, вышитую одной из девушек.
Тетушка Варвара никак не могла смириться с тем, что я болею в другом месте, и считала, что ее чуть ли не оскорбили.
Перед хозяевами старая дева вела себя почти подобострастно, но, стоило им выйти из комнаты, она тут же выражала недовольство:
— Разве так можно? Больной лежит на мягкой простынке из местной ткани, а сверху его накрывают заморским покрывалом. Оно жесткое, как бумага! А вода в графине? Горячая, точно в бане! Захочешь пить — они тебя этим напоят? Я что, не смогла бы о тебе так заботиться?
Одним из самых частых посетителей был каймакам. Раз в два или три дня он вваливался в мою комнату, весь в пыли или грязи (в зависимости от погоды), бросал на кровать какой-то сверток и просиживал часами.
Над тетушкой Варварой он постоянно подшучивал. Встретив ее в моей комнате, каймакам хмурил брови и, давясь от смеха, произносил:
— Барышня, опять ты здесь? Меня мучают подозрения, что ты охладела к покойному Кегаму и влюбилась в этого юношу.
Если бы старая дева отвечала шуткой, вопрос был бы закрыт и, вероятно, каймакам больше не возвращался бы к нему. Но тетушка Варвара воспринимала все всерьез. Иногда мы часами смеялись над ее смущением или гневом.
Да как же каймакам-бей мог такое подумать! Не пристало видной персоне, немолодому, вдобавок образованному человеку, рассказывать небылицы! Как может пятидесятилетняя тетушка Варвара, которая совсем потеряла интерес к жизни, думать такое о маленьком ребенке? Если она и любит меня, то как младшего брата, как собственного сына.
Каймакам дарил мне книги. Для бедняги они представляли гораздо большую ценность, чем новый костюм. Он радовался, видя, как «Рафаэль» в моих руках пачкается и разваливается на части. Ведь это значило, что я становлюсь читающим человеком.
Из свертка каждый раз появлялся роман или сборник стихов, написанный понятным языком. Каймакам клал его рядом со мной и начинал говорить:
— Как там «Иффет», которого я оставил в пятницу?
— Прочитал.
— Смотри не лги мне...
— Зачем же мне лгать, господин?
— Говорить, что ты прочел, если ты не читал, — это серьезный обман, так и знай. Смотри, если я тебя на чем-то подловлю... А ну, как звали доктора в «Иффете»?
Я с улыбкой называл имя доктора, а затем и других героев романа.
— Молодец, ты становишься таким, как мне всегда хотелось. Что поделать, для этого нужно было, чтобы ты сломал ногу.
«Несчастье порою благо приносит».
— Скоро я встану на ноги, господин.
— Я найду решение... Разве ты не ссыльный? А я разве не начальник этого уезда? Значит, все нити в моих руках. Наведу клевету, напишу на тебя донос и посажу тебя в тюрьму, дескать, «на основании фактов, доказывающих, что ссыльный пытался совершить побег». Волей-неволей будешь читать. Я считаю, что страна не пришла бы в такое состояние, если бы мы хоть немного читали. Ну да ладно, сегодня я принес тебе «Сына воина» [44] , прочти обязательно. Его герой — военный, как и твой отец. Лейтенант-пехотинец, но совсем еще молодой. Там еще есть благородная, набожная девушка. Он
44
«Сын Воина» — роман Ахмета Расима, турецкого писателя конца XIX — начала XX вв. (Примеч. пер.).
45
«313-я битва» — под таким названием в турецкой истории традиционно упоминается война 1897 года между Османской империей и Грецией (Примеч. пер.).
Каймакам походил на уличного торговца, который, сидя на углу, продает с лотка средство от мозолей или мыло, которое отстирает любые пятна. Убедившись, что ему удалось пробудить во мне какой-то интерес, каймакам принялся давать обещания на будущее:
— Ты только прочитай это... А потом я принесу тебе настоящие произведения искусства... «Джезми» [46] твоего тезки, великолепный роман одного измирского юноши «Голубое и черное» [47] . Прочтешь их и поймешь, что за штука этот мир.
46
«Джезми» — роман турецкого писателя Намыка Кемаля, вышел в 1880 году (Примеч. пер.).
47
«Голубое и черное» — роман турецкого писателя Халида Зии Ушаклыгиля, 1897 год (Примеч. пер.).
Каждый раз каймакам спрашивал у меня имена героев какого-нибудь романа, и, хотя мне удавалось более или менее успешно выдержать экзамен, я вновь возвращался к Рафаэлю, а другие книги только пролистывал.
Пару раз каймакам приносил не книги, а свежевыловленную рыбу из Кюллюка. Чудной человечек настаивал, чтобы ее внесли в комнату и показали мне, затем звал служанку, которая не знала турецкого, и после долгих объяснений на пальцах вручал ей пакет.
В рыбные дни Селим-бей всегда оставлял каймакама ужинать и обязательно подшучивал над ним:
— Каймакам, знаешь ведь, что тебя не выгонят, пока не отведаешь принесенной рыбки! А если я и попытаюсь тебя выпроводить, все равно не уйдешь. Так почему же ты не сообщаешь домашним о своих планах, ведь вечером тебя все ищут?
То и дело доставая часы, каймакам вопил: «Я опаздываю» — и каждый раз выкраивал для себя еще десять минут последней отсрочки, поэтому мы нередко расставались далеко за полночь.
Этот пожилой человек в полном смысле слова не был ни веселым, ни умным, ни знающим, ни поэтом. Любым качеством этот бедняга обладал в неполной мере. Даже ростом не вышел. Однако одним своим видом он сулил людям неизведанное, давал надежду. И вы неизбежно с удивлением обнаруживали, что часы, проведенные в его обществе, чрезвычайно насыщенны и пролетают незаметно.
Думаю, если бы встреча с ним была возможна теперь, он вновь заставил бы меня бежать впереди, подгоняя своим воодушевлением. И сумел бы пробудить во мне надежду, несмотря на то что в мире пятидесятилетнего человека почти нет места тайнам и волшебству.
Я гостил у Селим-бея вторую неделю. Была поздняя ночь, и я уже затушил свечу в ночнике, как вдруг в доме началось странное движение. Во дворе без умолку лаяла Флора, хлопали двери комнат, из прихожей доносились громкие голоса.