Ночь игуаны
Шрифт:
Ханна. Постойте минутку спокойно. (Пытается застегнуть сзади воротничок.) Готово. Петелька пообтрепалась, боюсь, не удержит запонку. (Опасения оправдались – запонка падает на пол.) Шеннон. Куда она делась?
Ханна. Вот она. (Поднимает запонку.)
Шеннон срывает воротничок, комкает и бросает с веранды. Задыхаясь валится в гамак.
(Спокойно вынимает блокнот и начинает его рисовать. Сначала он не замечает.) Вы давно не служите в церкви, мистер Шеннон?
Шеннон. А какое это имеет отношение к цене риса в Китае?
Ханна (мягко).
Шеннон. А к цене кофе в Бразилии?
Ханна. Снимаю свой вопрос. И прошу прощения.
Шеннон. Если ответить по-человечески, так я и прослужил-то всего год после посвящения в сан.
Ханна (подвигаясь ближе, чтобы лучше видеть его, и быстро рисуя). И в тот же год получили отпуск, полагающийся после семи лет службы?
Шеннон. Да… отпуск у меня получился порядочный.
Слышится голос дедушки, повторяющего одну и ту же стихотворную строку.
Что это – дедушка сам с собою разговаривает?
Ханна. Нет, он сочиняет. Ему приходится полагаться на память, он плохо видит, писать и читать ему уже трудно.
Шеннон. Кажется, застрял на одной строке.
Ханна. Да. Боюсь, теперь и память ему изменяет. А это для него самое страшное. (Говорит почти равнодушно, словно все это не имеет для нее значения.) Шеннон. Вы меня рисуете?
Ханна. Пытаюсь. Вы трудная модель. Когда мексиканский художник Сикейрос писал портрет американского поэта Харта Крейна, ему пришлось написать его с закрытыми глазами, – в них было столько муки, что художнику было больно писать их открытыми.
Шеннон. Простите, но я не буду ради вас закрывать глаза. Я сам себя гипнотизирую… во всяком случае, пытаюсь загипнотизировать, всматриваясь в блики на листве апельсиновых деревьев.
Ханна. Ничего. Ваши глаза можно рисовать и открытыми.
Шеннон. В течение года у меня был свой приход, а потом… Сана меня не лишили, но в церковь и на порог не пускали.
Ханна. О! Почему же?
Шеннон. За совращение и ересь… в одну и ту же неделю.
Xанна (быстро рисуя). И при каких обстоятельствах… случилось первое из грехопадений?
Шеннон. Да, совращение предшествовало ереси… на несколько дней. Молоденькая учительница воскресной школы напросилась принять ее неофициально. Она была довольно хорошенькая, а жилось ей невесело. Единственная дочь, но родители – и отец и мать – по характеру напоминали старых дев, отец только что не ходил в юбке. (Расхаживает по веранде, приходя все в большее возбуждение, все злее издеваясь над своими грехами.) И вот она делает безумное признание.
Ханна. В любви?
Шеннон. Не издевайтесь, дорогая.
Ханна. Что вы! И не думала.
Шеннон. Естественное или, наоборот, противоестественное влечение помешанной… к помешанному – вот что это было. А я в то время был самым жалким ханжой. Я и говорю: «Преклоним, дочь моя, колена и помолимся вместе». Так и сделали: опустились на колени… да вдруг упали на ковер и… Когда
Ханна. И насмерть?!
Шеннон. Да нет, чуть-чуть поцарапалась – кровь еле показалась. А все-таки скандал.
Ханна. Да, могу себе представить, что это… вызвало пересуды.
Шеннон. Вот именно, вот именно. (На минуту останавливается, воспоминания устрашают его.) И вот в воскресенье всхожу я на кафедру, и, как увидел эти самодовольные, тупые осуждающие рожи, захотелось вдруг разбудить, ошарашить этих тупиц… и я их ошарашил. У меня была наготове проповедь, смиренная, покаянная. Я ее бросил, засунул куда-то в алтарь. «Так знайте же, – сказал, нет, вскричал я, – мне уже осточертело произносить проповеди во славу какого-то дряхлого мошенника». Так и сказал, так и прокричал. «Вся ваша теология, все заповеди, все мифы основаны на представлении о Боге как о старом мошеннике. И по совести, я не хочу и не могу продолжать отправлять службы во славу этого… этого…»
Ханна (спокойно)… старого мошенника?
Шеннон. Да, злого, скорого на гнев старика. Ведь его же всегда расписывают этаким впавшим в детство, слабосильным, сварливым старикашкой, вроде тех, что живут в богадельне и потеют над головоломками, а если не получается, со злости опрокидывают столик. Да, да, говорю вам, теология именно… это и утверждает, обвиняя Бога в том, что он жестокий старый злодей да еще осуждает весь мир и безжалостно карает тех, кого сам же создал, карает их за собственные ошибки, допущенные при их сотворении. Ну и тут, конечно… ха-ха, ха… разразилась настоящая буря…
Ханна. Уже вне церкви?
Шеннон. Да, мои прихожане так разбушевались, что забыли про меня. Вскочили со скамей и ринулись к своим черным, как тараканы, автомобильчикам… ха-ха-ха… а я, черт возьми, вопил им вслед… Гнался за ними бегом и все кричал… (Остановился перевести дух.) Ханна. И все выкатились?
Шеннон. А я ору им вслед: «Бегите домой, закройте все окна и двери, чтобы не слышать истинной правды о своем Боге!»
Ханна. Им, беднягам, конечно, ничего другого и не оставалось.
Шеннон. Дорогая мисс Джелкс, Плезант-Вэлли в Виргинии – это фешенебельное предместье большого города, и все эти бедняги были весьма состоятельны.
Ханна (слегка улыбаясь). И какова же была… м-м… развязка?
Шеннон. Развязка? Ну что ж, сана меня не лишили. Просто больше не допускали в церковь в Плезант-Вэлли и, кстати, запрятали меня в сумасшедший дом… с диагнозом: тяжелое нервное расстройство. Это их больше устраивало. Вот я и пошел по этой дорожке… вожу экскурсии по Божьему свету. И заметьте, гид – духовное лицо с крестом и крахмальным воротничком, подтверждающими его сан. Вещественные доказательства!