Ночь и день
Шрифт:
– Я не думаю, что мне удастся найти с ними общий язык, – ответил он. – Даже не знаю, о чем я стал бы разговаривать с леди Роуз, если бы встретил ее.
– А, ерунда, я вас научу, – хохотнул Родни. – Поговорите о детях, если у них есть дети, об их успехах – в рисовании, садоводстве, поэзии, – увидите, как они будут тронуты. Знаете ли, я правда считаю, что мнение женщины о стихах стоит выслушать. Не просите ничего объяснять, просто спросите, какие чувства они вызывают. Кстати о чувствах. Кэтрин, к примеру…
– Кэтрин, – быстро перебил его Генри, как будто само упоминание ее имени в устах Родни было для него оскорбительно, – Кэтрин не такая, как остальные женщины.
– Разумеется, – согласился Родни. – Она… – Ему хотелось поговорить о ней, но он запнулся, подбирая
Генри едва заметно кивнул.
– Однако члены вашей семьи… подвержены перепадам настроения, как я понимаю?
– Только не Кэтрин, – уверенно сказал Генри.
– Только не Кэтрин, – повторил Родни, словно взвешивая эти слова. – Может, вы и правы. Но после помолвки она сильно изменилась. Разумеется, – добавил он, – этого следовало ожидать.
Он, видимо, ждал, что Генри согласится с ним, но тот помалкивал.
– У Кэтрин была в некотором смысле нелегкая жизнь, – продолжал Родни. – Я надеюсь, замужество пойдет ей на пользу. У нее большие способности.
– Да, – согласился Генри.
– Но как вы полагаете, в каком направлении они будут развиваться?
Родни перестал изображать из себя светского щеголя и, похоже, просил у Генри совета в том, что его всерьез волнует.
– Ну, не знаю… – осторожно ответил Генри.
– Как вы думаете, может, дети, хозяйство и всякое такое – может, ей будет этого достаточно? Учтите, я целыми днями на службе…
– Уверен, она справится.
– В том, что она справится, я не сомневаюсь, – сказал Родни. – Но… я не мыслю жизни без поэзии. А Кэтрин этого не дано. Она восхищается моими стихами, кстати сказать, но будет ли этого достаточно для нее?
– Нет, – ответил Генри. Он помолчал немного и добавил, словно подводя итог своим размышлениям: – Думаю, вы правы. Кэтрин еще не нашла себя. Она все еще живет в вымышленном мире… Порой мне кажется…
– Что? – быстро спросил Родни, надеясь услышать что-то важное. Но поскольку Генри молчал, Родни продолжил: – Вот почему я… – Однако договорить не успел, потому что дверь распахнулась – это был Гилберт, младший брат Генри.
С его приходом мужчинам пришлось прервать разговор, чему Генри был даже очень рад, поскольку и так сказал больше, чем ему бы хотелось.
Глава XVII
Когда проглядывало солнце, а в ту рождественскую неделю оно сияло с необычайной яркостью, сильнее бросалось в глаза все то, что поблекло, потерлось и вообще страдало от недостатка ухода как в Стогдон-Хаусе, так и в усадьбе с тем же названием. Сэр Френсис после индийской гражданской службы вышел в отставку с пенсией, по его мнению, далеко не достаточной для жизни и совершенно не соответствующей его чаяниям. Его карьера сложилась не очень удачно, и, хотя это был милейший пожилой джентльмен, с седыми усами на смуглом лице, на редкость начитанный и знающий множество занятных историй, нетрудно было догадаться, что произошло некое ужасное событие, помешавшее его честолюбивым планам: он был раздражителен и склонен лелеять прежние обиды. Обиды эти относились к середине прошлого столетия, когда в результате неких подковерных интриг его обошли – и то, что по заслугам полагалось ему, самым обидным образом досталось другому, младше его по чину.
Его жена и дети точно не помнят, кто был прав и виноват в этой истории – если допустить, что там вообще были правые и виноватые, – однако та давняя обида наложила отпечаток на жизнь всей семьи. Она отравила существование сэра Френсиса точно так же, как, принято считать, любовное разочарование отравляет жизнь женщины. Долгие размышления о причинах того ужасного провала, привычка вновь и вновь перебирать в памяти все свои надежды и неудачи сделали сэра Френсиса, что называется, эгоистом, а после отставки его характер стал еще более сложным и тяжелым.
Жена почти не могла противостоять его дурному настроению, и потому он не видел в ней проку. Своим доверенным лицом он сделал дочь, Эвфимию [60] , и его ничуть не смущало, что на потакание его прихотям уходят лучшие годы
На коврах виднелись проплешины, обои в гостиной выцвели, а на стульях мягкую обивку не обновляли уже несколько лет. И виной тому была не только крохотная пенсия, но и необходимость одеть и обуть двенадцать детей, из которых восемь были мальчики. Как обычно случается в таких больших семьях, по мере появления потомства где-то посередине этого процесса четко обозначился водораздел: денег на обучение оставалось все меньше, и в результате шестеро младших детей росли в условиях куда более строгой экономии, нежели старшие. Если сыновья были умны, они получали стипендию; если же умом не отличались, то могли рассчитывать только на семейные связи. Девочки время от времени устраивались на службу, но дома постоянно жили двое или трое дочерей. Они выхаживали больных животных, разводили шелковичных червей или играли на флейте у себя в комнате.
Разница между старшими и младшими детьми была почти такой же, как и между высшим и средним классом. Младшие, с их бессистемным образованием и скромными средствами, развивали свои таланты, заводили друзей и любовались пейзажами – то есть получали то, что почти невозможно было найти в стенах частной школы или правительственного учреждения. Группы враждовали: старшие пытались наставлять молодежь, младшие упорно не желали их уважать. Однако одно объединяло их всех и тотчас же заделывало любую наметившуюся брешь: общая вера в превосходство их семьи над всеми остальными. Генри был самым старшим среди детей, их предводителем. Он покупал странные книги и состоял в диковинных обществах, ходил без галстука круглый год и купил шесть рубашек черной фланели. Он много раз отказывался от места в бюро судоходства и на чайном складе. Назло порицающим его дядюшкам и тетушкам он упорно занимался игрой на скрипке и на фортепиано, хотя нельзя сказать, что в обоих занятиях добился профессионального успеха. И в самом деле, к тридцати двум годам ему нечего было предъявить миру, кроме рукописной партитуры с половиной оперы. Кэтрин всегда принимала его сторону в спорах со взрослыми, а поскольку она считалась девушкой весьма разумной и одевалась слишком хорошо, чтобы выглядеть экстравагантной, то он находил ее поддержку весьма полезной. Естественно, приезжая к ним на Рождество, Кэтрин проводила немало времени в беседах с Генри и Кассандрой – младшей из дочерей, той самой, что разводила шелковичных червей. У младшего поколения Кэтрин пользовалась репутацией чрезвычайно здравомыслящего человека. У нее было свойство, которое они презирали, но втайне уважали и называли знанием жизни – то есть жизни почтенных и уважаемых людей, заседающих в клубах и обедающих с министрами. Не раз она играла роль посредницы между леди Отуэй и ее детьми. Например, несчастная леди спросила у нее совета, когда в один прекрасный день из любопытства заглянула в спальню Кассандры и обнаружила, что потолок увешан листьями шелковицы, окна не видно из-за садков, а столы заставлены самодельными приспособлениями для изготовления шелковых платьев.