Ниже нуля
Шрифт:
– Ключи?
– В машине.
– Без вопросов.
Сквозь облака начинает пробиваться солнце, парень с собаками, сидящий рядом с Трентом, заговаривает с нами. Похоже, что парень тоже модель и пытается, подобно Тренту, прорваться в кинобизнес. Но единственное, что смог достать для него агент, – реклама.
– Эй, Трент! Начинается, чувак! – кричат из дома.
Трент трогает меня за плечо, подмигивая, говорит, что я должен кое-что посмотреть; жестом приглашает Блер и Дэниела. Мы входим в дом, идем по коридору, как мне кажется, в главную спальню, там с десяток человек, включая нас четверых, вдобавок
На кровати молодая девушка, обнаженная, лет пятнадцати, руки связаны над головой, ноги широко раздвинуты и привязаны к спинке. Она лежит на чем-то, похожем на газеты, фильм черно-белый, пленка поцарапана, трудно сказать, на чем она лежит, но, похоже, на газетах. Камера быстро показывает молодого, худого, обнаженного, испуганного мальчика лет шестнадцати-семнадцати, которого вталкивает в комнату здоровый черный чувак, тоже голый, с большой эрекцией. Мальчик неприятно долго с ужасом смотрит в камеру. Черный связывает мальчика на полу, меня удивляет, почему на заднем плане, в углу комнаты, бензопила, потом у него с ним секс, потом с девушкой, он уходит из кадра. Вернувшись обратно, черный приносит коробку, напоминающую ящик для инструментов, на секунду я в замешательстве, Блер выходит из комнаты. Он вынимает оттуда пешню для льда, что-то похожее на проволочную вешалку, коробку гвоздей, тонкий, длинный нож, подходит к девушке. Дэниел улыбается и пихает меня в ребро. Я быстро ухожу, когда черный пытается вдавить гвоздь в девичью шею.
Я на солнце, закуриваю сигарету, пытаюсь успокоиться. Кто-то прибавляет звук, я сажусь на лужайке, слышен шум волн, крики чаек, гудение телефонных проводов; чувствую кожей солнечные лучи, слушаю шелест деревьев под теплым ветром, крики молоденькой девушки, доносящиеся из телевизора в главной спальне. Минут тридцать-сорок спустя выходит Трент, крики парня и девушки прекратились, я замечаю, что у него стоит. Поправив ширинку, он садится рядом.
– Чувак заплатил за фильм пятнадцать штук.
Двое ребят, игравших в «Пэкмена», выходят на улицу с бокалами в руках, один говорит Тренту, что кино ненастоящее, хотя сцена с бензопилой сильная.
– Могу спорить, что настоящее, – отвечает Трент, защищаясь.
Я вновь сажусь в кресло и смотрю, как Блер ходит по пляжу.
– Мне тоже кажется, что настоящее, – говорит другой парень, опускаясь в джакузи. – Должно быть.
– Да? – спрашивает Трент с надеждой.
– Я имею в виду, как можно подделать кастрацию? Чуваку очень медленно отрезали яйца. Это нельзя подделать, – говорит парень.
Трент задумчиво кивает, выходит Дэниел, улыбаясь, с красным лицом, я по-прежнему сижу на солнце.
В этот день приехал Вест, один из личных секретарей деда. Он был сгорблен, с галстуком-шнурком, в куртке с эмблемой одной из гостиниц деда на спине, пахнущий лакричной жвачкой «Бичнат». Он говорил о жаре, о перелете. Вместе с ним приехал Вильсон, еще один из советников деда, носивший красную бейсбольную кепку, захвативший вырезки о погоде в Неваде за последние два месяца. Люди сидели, разговаривали о бейсболе, пили
Мы с Трентом стоим где-то в Уэствуде, он рассказывает, как вернулся чувак из Аспена и выкинул всех из дома в Малибу, поэтому Трент собирается пожить с кем-то парочку дней в Долине, а потом едет в Нью-Йорк на съемки.
На мой вопрос, какие съемки, он лишь пожимает плечами и говорит: «Съемки, чувак, съемки». Говорит, что на самом деле хочет обратно в Малибу, ему не хватает пляжа. Потом спрашивает, не хочу ли я кокаину. Говорю, что хочу, но не сейчас. Грубо взяв меня за руку, Трент спрашивает:
– Почему нет?
– Ну ладно, Трент, – говорю я. – У меня нос болит.
– Ничего. Это тебе поможет. Давай поднимемся наверх в «Гамбургер-Гамлете».
Я смотрю на Трента.
Трент смотрит на меня.
Это занимает всего пять минут, мы спускаемся обратно на улицу, существенно лучше мне не стало. Трент говорит, что ему лучше, и хочет зайти в пассаж на другой стороне улицы. Он также говорит, что Сильван, из Франции, передознулся в пятницу. Я говорю, что не знаю, кто такой Сильван. Трент пожимает плечами.
– Ты по вене-то пускал? – спрашивает он.
– По вене?
– Да.
– Нет.
– Ну-ну, – зловеще говорит он.
Когда мы садимся в его машину, «феррари» какого-то друга, у меня идет носом кровь.
– Я тебе достану декадрону или келестону. Они помогают рассасываться закупоренным носовым проходам, – говорит он.
– А где ты их берешь? – спрашиваю я; мои пальцы и бумажная салфетка покрыты кровавыми соплями. – Где ты берешь это говно?
Следует долгая пауза, он заводит машину и говорит:
– Ты что, серьезно?
В этот день бабушке стало очень плохо. Она начала кашлять кровью. Она уже облысела и потеряла вес – рак поджелудочной железы. Позже, вечером, когда бабушка лежала в постели, остальные продолжали разговор, беседуя о Мексике, бое быков, плохих фильмах. Дед порезал палец, открывая пиво. Еду заказали из итальянского ресторана, ее доставил парень в джинсах с заплаткой, на которой было написано «Aerosmith Live». Бабушка спустилась в гостиную. Ей стаю немного лучше. Впрочем, она ничего не ела. Я сидел подле нее, дедушка показывал фокусы с двумя серебряными долларами.
– Ты их видела, бабуль? – спросил я, слишком робкий, чтобы взглянуть в увядшие глаза.
– Да. Я их видела, – сказала она и попыталась улыбнуться.
Я уже засыпаю, но без предупреждения приходит Алана, горничная впускает ее, она стучится в мою дверь, я, прежде чем открыть, долго выжидаю. Она входит заплаканная, садится на мою кровать, говорит что-то об аборте, начинает смеяться. Я не знаю, что сказать, как подойти к этому, говорю: «Прости». Она встает, подходит к окну.