Нищета. Часть вторая
Шрифт:
Не совесть беспокоила бандита, а мысль, что ему делать с трупами. Выбросить их в ров, опоясывающий укрепления? Но какой-нибудь бродяга может улечься там спать, да и полицейский патруль обнаружит убитых.
Ему не пришлось выпроваживать Волчицу; ее уже не было за прилавком. Бигорн обслуживал посетителей, не забывая угощаться и сам. В конце концов он заснул, облокотясь на стол; это вызвало у Лезорна улыбку.
Прекрасная Цыганка не возвращалась: между тем наплыв посетителей не уменьшался. Это были запоздавшие, так сказать, арьергард гуляк, вынужденных возвращаться домой пешком, за отсутствием в этот поздний час фиакров и
Лезорн искал Волчицу. Он был спокоен насчет Адольфа, которого укокошил. Дядюшка Бигорн, правда, тоже мог причинить неприятности, но и с ним легко разделаться. Куда же девалась Прекрасная Цыганка? Досада еще больше разжигала страсть бандита.
Группа полицейских уселась за столик, чтобы пропустить по стаканчику, прежде чем вернуться в Париж. В трактире еще оставалась и большая часть нищих, собравшихся на праздник со всего города; в числе их был и глухонемой Эдмон. Увидев Лезорна, он на мгновенье остановился, затем с перекошенным лицом подбежал к полицейским и, показывая на Лезорна, начал энергично жестикулировать, как будто копая землю. Его жесты выражали также ужас и отвращение.
Полицейские ничего не понимали; окончательно их поставили в тупик послышавшиеся откуда-то глухие стоны. После того как поиски в соседних комнатах ничего не дали, они велели хозяину отпереть погреб. Тот заявил, что ключ утерян. Но стоны раздавались все громче, и всякие сомнения исчезли. Полицейские взломали дверь, и перед ними предстал долговязый Адольф, весь залитый кровью, с трудом державшийся на ногах. Лезорна тут же арестовали.
На другой день в отделе происшествий во всех газетах немало места заняло описание преступления в кабачке «Радость гуляк».
Де Мериа, понемногу поправлявшийся, уже давно читал газеты, которые ему доставлял врач. Попалась ему на глаза и заметка о похождениях Лезорна. Обхватив руками голову, граф крепко сжал ее, пытаясь рассеять туман, все еще заволакивавший его сознание. Наконец он уразумел, в чем дело, и, потрясенный, уставился на поразившие его строки.
Княгиня Матиас с мужем, успокоенные оправдательным приговором по делу о приюте (теперь им нечего было бояться), вернулись в Париж, где под руководством новой начальницы дела дома призрения неимущих девушек шли как нельзя лучше.
В тулонской каторжной тюрьме заключенные живо интересовались «тайной кабачка»; смеялись над теми, кто туго соображал, но и сами вряд ли могли разобраться, где зарыта собака.
LXXIX. Реабилитация
На этот раз отрицать, что Лезорн жив, не было возможности: долговязый Адольф, давно его знавший, категорически утверждал, что Эдм Паскаль — это Лезорн. Дело Бродара пришлось пересмотреть. К несчастью, «правосудие» уже свершилось, и голову Жака никак нельзя было водворить на прежнее место. Впрочем, казус произошел не в первый раз и, наверное, не в последний.
Господину N., совсем одряхлевшему, оказалось не под силу вести дополнительное следствие; оно было поручено знакомому нам молодому Феликсу. Обстоятельства дела распутали; заговорили о реабилитации.
Однако во Франции реабилитация (это мало кому известно) не сопровождается публичным заявлением о невиновности осужденного, о том, что он подвергся наказанию по ошибке. Нет, реабилитация по суду — простая формальность, имеющая целью предотвратить неприятности, которые могут постигнуть
Все же дальнейшее пребывание в доме призрения князь и княгиня Матиас сочли небезопасным для себя: тучи вновь собирались над ними. Какая жалость! Ведь князь уже заметил двух-трех хорошеньких девушек, которых намеревался лично «призреть»… Но однажды, любуясь воспитанницами, гулявшими по саду, он услышал, как одна из них сказала другой:
— Так это князь Матиас? Я его знаю: в день убийства Обмани-Глаза он заходил рано утром в его лавку.
На лбу у негодяя выступил холодный пот: то была девочка с улицы Шанс-Миди! Княжеская чета не стала больше медлить и уехала на другой же день.
Лондон казался теперь Эльмине и Николя недостаточно надежным местом, и они с тревогой обсуждали, куда податься. Аббат Гюбер выручил их, почтительно пригласив навестить его в Риме, где их ждало папское благословение и прочие знаки внимания за совершенные ими добрые дела. Очень довольные, считая, что им вновь повезло, они выехали в Рим, где думали обрести полную безопасность. Аббат Гюбер встретил их еще более довольный: церковь получила наконец возможность избавиться от серьезной опасности, грозившей им в лице набожной княгини и ее достойного супруга. Они девались неведомо куда, и никто больше ничего не слыхал о них.
После непродолжительного судебного разбирательства Лезорна приговорили к бессрочным каторжным работам. Судьям уже наскучили все эти Бродары и Лезорны: возникло опасение, как бы не появились еще новые. Не было ли тут мистификации? Но, кроме Филиппа, его братьев и вдовы Микслен, больше никто не интересовался этим делом. Любопытство публики пресытилось раньше, чем она постигла смысл всего происшедшего. Сюжет драмы, в которой роли играли Бродар и Лезорн, был так запутан! Стоило ли напрягать ум, чтобы разобраться в нем? И как только Лезорн вновь очутился в Тулоне, все было окончательно предано забвению.
Старый граф Моннуар и его правнук с нетерпением ждали выхода бывшего тряпичника на свободу. Малыш, теперь такой же серьезный, как и прадед, заменял дядюшку Гийома в книжной лавке. Ему хотелось сохранить ее для приемного отца; к тому же она давала им средства к существованию. Иногда, задумываясь над несправедливостью и преступлениями общественного строя, Малыш восклицал, совсем как сын гильотинированного:
— Вот что такое социальный вопрос!
Года через два после описанных событий для богатых бездельников нашлось занятие: они наперерыв состязались между собою, стремясь овладеть сердцем некоей красавицы, неведомо откуда явившейся. За полгода она успела разорить не только старого глупца, близость с которым принесла ей известность, но и двух великосветских юнцов, по уши влезших из-за нее в долги. За золотистый оттенок белокурых волос эту красавицу прозвали «Златокудрой».