Нина Сагайдак
Шрифт:
Услышав пение, часовой на вышке встревожился и кликнул полицая у ворот.
Пока они переговаривались, из окна лился чистый девичий голос:
Орленок, Орленок, мой верный товарищ, Ты видишь, что я уцелел. Лети же в станицу и маме расскажешь, Как враг меня вел на расстрел…Чем дальше пела Нина любимую с детских лет песню, тем больше проникалась ее настроением.
Лицо девушки становилось все печальнее и суровей…
То была песня, которую они пели когда-то в неизмеримо далекие и столь близкие сердцу дни школьных походов, пионерских костров.
И вдруг Нина увидела, что лицо Тани исказилось, по щекам побежали слезы…
«Поняла», — с грустью подумала Нина.
Она продолжала петь, прильнув лицом к зарешеченному окну своей тюрьмы:
Орленок, Орленок! Блесни опереньем, Собою затми белый свет. Не хочется думать о смерти, поверь мне, В шестнадцатьНина пела, пока в камеру не ворвались тюремщики.
Такою и запомнила ее Таня Никитуха: худенькую, смертельно бледную, похожую на белую птицу, распластавшуюся на раме окна, гордую, несломленную.
Таня думала, что увидит еще Нину. Часами терпеливо простаивала она под той яблоней много дней. Но Нина больше не показывалась в зарешеченном окне…
Несколько раз носил Толя в тюрьму передачи для Нины, но ему отвечали из маленького оконца в проходной будке:
— Нет ее здесь!
Когда же в сопровождении Анны Федоровны он пришел в канцелярию тюрьмы, чтобы узнать все-таки, где Нина, тюремщик грубо ответил:
— А где могут быть такие, как Сагайдак! В лесу, в яме — там ей и место. Очень дерзко вела она себя на допросах.
Никто не сомневался, что это правда. И только Лидия Леопольдовна не верила, не в силах была поверить в гибель любимой внучки…
Через четыре месяца Красная Армия освободила город Щорс от немецко-фашистских захватчиков. На дверях камеры смертников бойцы прочли нацарапанные слова:
«За Родину, за Правду! Кто будет здесь и выйдет на волю — передавайте. Нина Сагайдак. Шестнадцать лет. 19.V—1943 г.».
А сбоку на стене другой рукой было написано:
«Шестнадцатилетняя Нина Сагайдак расстреляна».