Никто
Шрифт:
— Эй, стражи!
Тут они в миг опамятовались и вбежали в опочивальню.
— Сон у вас каменный, — хмуро и угрожающе молвил Одиссей. — А может быть, вам снилось, что вы стоите на страже?
Их молчание он воспринял как признак раскаяния. И сказал уже более мягко:
— Не хотелось бы уезжать с гневом в душе. Потому я прощаю вас. Но этого шута возьмите и выпорите его хорошенько. Не слишком жестоко, но и не слишком нежно. Хорошенько!
Стражи, обрадованные, что избежали наказания, тем поспешней и бесцеремонней схватили шута под руки. Смейся-Плачь не сопротивлялся, только на пороге
— Не тужи, Одиссей! Задница у меня железная.
34. Сон Одиссея недолог — заснул он только на заре.
Я быстро бегу. Я устал. Задыхаюсь. Меня ослепляет свет. Я бегу среди света, бегу с закрытыми глазами. Но я знаю, что бегу по коридору, очень длинному и узкому коридору. То в гору, то спускаюсь. Нет, это скорее лабиринт. Когда на миг приоткрываю глаза, я нигде не вижу дверей. Приоткрываю лишь на миг, боюсь ослепнуть. Никаких дверей. Однако я слышу, что за моей спиной время от времени они хлопают с ужасным грохотом.
Он проснулся с таким ощущением, будто ударился о твердую каменную стену. Не сразу сбросил с себя овчины и сел, облокотясь о широко раздвинутые колени. Пели петухи. 35. Одиссей спешил отправиться в плаванье, потому и казалось всем на Итаке, будто время идет быстрее, хотя для него самого оно словно замедлило ход, и он не отдавал себе отчета в том, что бурлившее в нем внутреннее нетерпение обращено прежде всего на окружающих, понукает их, подстегивает, а в нем самом оставляет лишь пустоту — быть может, ради того, чтобы она заполнялась смутной тревогой. Впрочем, в атмосфере свадебного веселья, среди музыки, песен и суматохи, часы полетели быстрее обычного — рассвет раньше озарил небесные высоты и словно быстрее легли на землю тени сумерек, ночью же воцарился буйный, не знающий меры разгул оргий, как если бы сам Вакх с шумливой, буйствующей свитой бродил по острову взад и вперед, находясь повсюду одновременно.
Был месяц июнь, днем стоял нестерпимый зной. Однако ночь обещала принести бодрящую прохладу.
36. В отличие от отплытия двадцать лет тому назад, когда отправлявшихся на троянскую войну мужей провожали, собравшись на берегу, многочисленные их семьи, домочадцы, слуги и простолюдины Итаки, ныне Одиссей пожелал, чтобы подготовленный к плаванью корабль отчалил утром как можно раньше и без толпы провожающих.
— Мы не хотели бы, — объявил он от имени своего и своих спутников, — оставлять позади себя слезы и горестные вопли. Лучше будем думать о радости, с какой вы встретите наше победоносное возвращение. Все мы вооружены как пристало отважным и доблестным мужам, однако едем не за тем, чтобы сражаться и убивать. Мы хотим вызволить нашу молодежь, если ее свобода насильно похищена, и обрести то, что нам назначено и предопределено замыслами богов.
После чего он пошел во дворец и спустился там в подвал, куда велел запереть шута. Изрядно выпившему стражу велел посветить лучиной на лестнице и отомкнуть низкую дверь узилища.
— Теперь можешь идти, — молвил он стражу.
Тот, сильно пошатываясь, стал с трудом подниматься по узким крутым ступеням. Одиссей же, светя себе лучиной, вошел в подвал. Сразу же он ощутил сырой
— Приветствую тебя, знатный гость, — сказал Смейся-Плачь, пристально глядя на вошедшего, — садись, пожалуйста, и подкрепись, если проголодался на свадебных поминках.
На что Одиссей:
— Как поживает твой зад?
— Благодарю тебя от его имени, совсем недурно. Хуже с головой.
— А разве с ней когда-нибудь было хорошо?
— Ты же держишь меня ради того, чтобы я изображал полоумного. А в одиночестве я могу думать всей головой. Бедная моя, сожаления достойная головушка, слишком много она думает о тебе.
— Тогда возвращайся к своей роли.
— Увы! Чем тебе хуже, тем быстрее заполняется другая половинка моей головы. Как у Гидры.
— Ты хотел бы, чтобы я для тебя был Геркулесом? [11]
— Знаменитый Геркулес был дурень безумный, но ты его превосходишь, потому как ты дурень по собственному желанию.
— Ты разучился смешить.
— Хочешь, устроим состязание?
— Не буду подвергать тебя такому риску.
— И правильно. Это первое твое разумное слово в этой тюрьме.
11
Имеется в виду один из двенадцати подвигов Геркулеса — умерщвление Лернейской гидры, многоголового чудовища, головы у которого, если их отрубали, тут же вырастали снова.
— Ты можешь из нее выйти.
— А потом?
— Можешь пойти на берег, где мой корабль стоит на причале и ждет.
— Не поведешь меня на поводке?
— Иди!
— Хочешь разыграть драму в тюрьме? А если ты выйдешь отсюда без головы?
— Велю твою голову отрубить и мне приклеить.
— Прекрасно! Слишком прекрасно, чтобы было возможно. Как же ты будешь приказывать, не имея головы? Собственной головы!
— А такенной своей палкой, шут! Кину палку, вот тебе и приказ. Теперь понял?
— О да, милостивый господин! Начинаю понимать, что ты и впрямь можешь стать бессмертным.
— Тем лучше. Теперь иди!
37. Свадебное веселье. Евриклея и Ельпенор в толпе пляшущих.
Ельпенор. Пошли в опочивальню!
Евриклея. А я хочу танцевать.
Ельпенор. Жена должна повиноваться мужу.
Евриклея. Верно говоришь, женушка.
Ельпенор. Что за насмешки? Тебе же доставлял наслаждение мужчина.
Евриклея. И наслаждение презавидное.
Ельпенор. Ну и что же?
Евриклея. Ничего ты не понимаешь, красавчик Ельпенор. Хотя, может быть, это и хорошо, что не понимаешь. Считай, что двойственность твоей природы — это дар природы.
Ельпенор. Я мужчина, а ты мне какие-то загадки загадываешь.
Евриклея. Не пытайся их разгадать. Не то можешь так быстро и внезапно состариться, что смерти пришлось бы явиться за тобой!