Никто нигде
Шрифт:
Эти трое удалились, довольные собой, оставив меня в ужасе и отчаянии.
В тот вечер я надела свое лучшее платье, выпила горсть снотворного, завела свою любимую пластинку и принялась танцевать. Мой затуманенный взгляд поймал собственное отражение в зеркале, и, как много лет назад, я начала разговор с Кэрол. Я плакала и знала только одно: я не хочу больше здесь оставаться. Словно под гипнозом, я встала перед зеркалом и начала резать себе запястья.
Выражение собственного лица в зеркале привело меня в ужас. Это была больше не Кэрол! Я запаниковала.
Теперь перед зеркалом стоял Уилли. Он думал: если
Ясно было, что мне нужна помощь. Кэрол не собиралась никому рассказывать о происшедшем, но и оставаться в разгромленной квартире больше не могла. Я натянула джинсы — и отправилась в шесть утра прямиком к подруге Робин.
Дверь открыла ее мама.
— Здравствуй, милочка, — сказала она. — Что у тебя стряслось?
— Ничего, — с беззаботным смешком ответила Кэрол. — Просто захотелось вас повидать.
Кэрол сидела за кухонным столом, а мама Робин наливала мне обычную чашку чая. Кровь просочилась сквозь повязку, на свитере появились кровавые пятна, и мама Робин в ужасе воскликнула:
— Что ты с собой сделала?
Впрочем, она сразу поняла, что я сделала, — и сообразила, что, если запаникует, я могу убежать; поэтому спокойно попросила меня дать взглянуть на мои руки. Кэрол послушно протянула ей обе руки и объяснила, что с ней «произошел маленький несчастный случай». Мать Робин объяснила, что в эти «царапины» может попасть зараза, так что мне стоит съездить в больницу. Кэрол согласилась, чтобы Робин меня туда отвезла. И в больнице все было так спокойно, серьезно и собранно. Вышла медсестра, поговорила со мной. Врачи взяли кровь на анализ. Меня накормили и напоили. Я сказала, что готова ехать домой, а они ответили: нет, еще нужно поговорить с психиатром.
Мэри меня не испугала. Она держалась спокойно и мягко, но была в ней и твердость: казалось, ни один из образов, которые я обычно швыряла в людей, не производит на нее впечатления. Она спросила, зачем я сделала то, что сделала. Я ответила: потому что «в мире не осталось любви».
Она села напротив Уилли и сказала мне: ей кажется, что я не так крута, как сама о себе думаю. По ее мнению, внутри меня прячется маленькая испуганная девочка и старается выбраться наружу. Не знаю, понимала ли она сама, насколько была права. Над ее словами Уилли раздумывал весь следующий год.
Я вернулась к себе в квартиру, на фабрику, к ритуальным телефонным звонкам из местного магазина. Возле магазина я часто видела долговязого тощего парня, сидящего на ящиках. В этом месте обычно тусовалась местная молодежь. Вечерами, когда я приходила звонить, долговязый незнакомец и его приятель то и дело заговаривали со мной.
— Привет! Ну как ты? Как у тебя дела? Да… да… да… — говорила я в трубку.
— Привет! — сказал мне незнакомец, когда я, поговорив с Робин, шла мимо него обратно.
Я сделала вид, что не слышу.
— Эй, не хочешь проявить вежливость и ответить? — настаивал он.
В разговор вступил его приятель — спросил, не соглашусь ли я пригласить его друга Криса к себе на чашку кофе.
— У меня нет кофе, — ответила я.
— Ничего,
Похоже, они заранее обо всем договорились. Крис твердо решил напроситься ко мне на чашку чая.
К себе в квартиру я вошла первой, почти не обращая на него внимания. Он сел на мою пятнадцатидолларовую кушетку из Армии Спасения и расположился, как дома.
— Чая у меня тоже нет, — сообщила я.
— Ничего страшного, — ответил Крис. — Значит, просто поболтаем. — И, непринужденно прохаживаясь по комнате, начал разговор.
Крис был итальянцем и жил в доме за углом. Он заметил, что у меня забинтованы запястья; я сказала, что растянула связки, делая стойку на руках. Он не поверил. Тогда я рассказала ему о «несчастном случае» и о том происшествии с тремя мальчишками, которое к нему привело. Оказалось, тот парень, что помочился на мою дверь, — его младший брат.
Езжу с места на место — жизнь среди безымянных лиц, В поисках места, что назову домом, Я — вечная странница, Все ищу места, что смогу назвать своим, — Ни разу мне не встречалось такое, нигде мне не хотелось остаться, Нигде я не чувствовала себя собой. Я смотрю в зеркало — в лицо, что смотрит на меня… «Так это я? Не узнаю».Крис получил ключ от моей квартиры — и немедленно нашел ему применение: стал устраивать у меня вечеринки и говорить друзьям, что это его квартира. Я оказалась чужой в собственном доме: безмолвно сидела я где-нибудь в уголке, наблюдая, как Крис безжалостно втаскивает «их мир» в мое убежище, изображая плейбоя перед своими приятелями.
У нас в доме забилась канализация, и мою квартиру затопило. Я вопила. Хозяин говорил: «Не беда, сейчас возьмем швабру и все уберем». Агент по недвижимости согласился, что в таких условиях жить нельзя, и мне предоставили новую квартиру, хоть и более дорогую.
В свободной комнате поселился Питер, друг Криса. Он научил меня готовить и гладить. Настоящий великан, он подбрасывал меня в воздух и ловил; я падала наземь, задыхаясь от смеха, а он принимался меня щекотать.
Жизнь бежала быстро, а я — еще быстрее. Очень скоро я распрощалась и с этой квартирой, а вместе с ней — и с Питером. Я что-то говорила, что-то делала; но меня здесь не было.
Жилье я меняла каждые два месяца, а работу — еще чаще. Увидев разложенные на кровати картонные коробки, Крис понимал, что я опять собралась переезжать.
Все свободное время я ходила смотреть квартиры, хотя все в пределах одного района. На залоги я истратила целое состояние. И все равно переезжала каждые два месяца — когда прежнее жилье начинало давить на меня так, словно я прожила здесь уже два долгих года.
Живя как Кэрол, в полной изоляции от своего подлинного «я» и его настоящих эмоций, я начала страшно бояться одиночества. Я боялась, что меня захватит мое истинное «я»: оно, казалось мне, как призрак, прячется где-то в тени и только и ждет, чтобы Кэрол осталась одна или чтобы жизнь ее замедлила ход — тогда ему удастся ее догнать.