Никто нигде

Уильямс Донна

Ни матраса, ни подушек, ни одеял у меня не было. Мне разрешили после того, как все улягутся, брать подушки с дивана. Свои сокровища я сложила в гардероб, укрылась банным полотенцем и уснула.

Сестра Гарри мало отличалась от него самого. Большую часть своей зарплаты я отдавала ей, а почти все оставшееся — парню и девушке, в обмен на предложение уехать вместе с ними в деревню через несколько недель после рождения ребенка. В довершение всего вечерами после работы и по выходным я присматривала за дочерью сестры Гарри.

Еды в доме не

было никогда, хоть и предполагалось, что половину моих денег эта женщина будет тратить на еду. Я приходила на работу в магазин и смотрела, как люди едят. Меня спрашивали, почему я ничего не ем — я отвечала, что не голодна. Меня чем-нибудь угощали, и я набрасывалась на угощение, как голодный волк. У нескольких женщин на работе вошло в привычку покупать для ланча больше, чем требовалось им самим, и кормить меня. От их доброты на глаза у меня наворачивались слезы: я ела с благодарностью, и слезы беззвучно катились по щекам.

Дома единственным моим спасением была девочка: она стала для меня целым миром. Я повсюду брала ее с собой и делала почти все то же, что и она.

У меня как будто появилась подружка-ровесница. То «сонное» состояние сознания, в котором я временами пребывала, было, пожалуй, даже проще того, каким видят мир трехлетки. А когда я возвращалась в «их мир», общение с маленькой девочкой позволяло мне не включать защит, искажающих мое самовыражение и уносящих куда-то за тысячи миль от моего истинного эмоционального, а часто и ментального «я».

Впервые я отмечала день рождения вдали от дома. Родные прислали мне набор цветных карандашей. Я была в квартире одна: я села и долго смотрела на них, содрогаясь от боли при мысли о том, что никогда больше не смогу рисовать цветные картины, потому что выбор цвета зависит только от меня, а выбирать слишком страшно. Я прижала к груди куклу на веревочках, которую прислал мне младший брат, и зарыдала.

Я чувствовала себя совсем больной, и нервная «нарисованная» улыбка не могла скрыть моей глубокой депрессии.

До того я практически перестала общаться с семьей. Отец был глубоко уязвлен тем, что я ушла, и теперь, когда я звонила в тайной надежде, что мне предложат вернуться домой, разговаривал со мной неохотно и сухо. Оба брата тоже меня отвергали, полагая, что я отвергла их первая. Мать рассказывала всем, кто хотел слушать, что ее дочь сбежала из дома и пошла по рукам — однако на этот раз именно она проявила понимание и милосердно пригласила меня вернуться. Я согласилась. Прошло три месяца. Приближалось Рождество.

* * *

Мне было шестнадцать лет. Семья, и прежде чуждая, теперь казалась мне чужой, как никогда. Я неприкаянно бродила по дому. Моего появления на Рождество никто не ожидал, однако мне подарили немало подарков. Подарки от родственников и друзей родителей получать было особенно больно. Они и прежде часто что-то мне дарили — но теперь я видела, что они специально стараются сделать мне что-то приятное и сблизиться со мной; это было так тяжело,

что я не могла заставить себя ни посмотреть им в лицо, ни даже сказать «спасибо». Я чувствовала себя слишком хрупкой и уязвимой.

* * *

Старший брат снова принялся меня дразнить, а я дразнила его в ответ. Между нами началась настоящая война, в которой он обычно побеждал. Мать решила, что мне пора жить отдельно.

Дома я прожила всего три месяца. Мать знала, что все свои деньги я потеряла; она пришла в магазин, где я работала, и швырнула мне в лицо банковскую книжку. Она открыла для меня депозит и положила на него первый взнос за квартиру. Когда я пришла домой, она бросила мне газету объявлений и велела подыскать себе жилье. Я нашла квартиру в двух кварталах от дома: поскольку мне было всего шестнадцать, мать отправилась со мной к агенту по недвижимости и дала гарантию, что квартплату я буду выплачивать в срок.

Из магазина я ушла и устроилась работать на фабрику неподалеку от новой квартиры. Круг замкнулся: я снова работала на недоброй памяти машине для прорезания петель.

Теперь я жила совсем одна и гордилась тем, что я сама себе хозяйка — но мне было страшно одиноко.

Каждый вечер я отправлялась босиком в местный магазинчик, где был телефон, и звонила старой подруге Робин, с которой и до того время от времени перезванивалась. Сказать ей мне было нечего; я по десять раз спрашивала: «Ну как ты?» — потом прощалась и вешала трубку. Ее мать всегда охотно принимала меня и демонстрировала своим знакомым — я была для нее чем-то вроде благотворительного проекта; но к тому времени я начала чувствовать, что это ей наскучило.

Однажды, поговорив по телефону, я возвращалась домой, и тут ко мне начала приставать компания парней примерно моего возраста, вечно околачивавшихся возле магазина. Должно быть, я им показалась легкой мишенью — появлялась в магазине каждый вечер, в одно и то же время, в любую погоду босиком и в безразмерном мешковатом свитере. Я никогда с ними не заговаривала, даже не смотрела на них. Всегда шла прямо домой. На этот раз они решили пойти за мной следом.

Трое из них шли за мной по пятам. Я испугалась. Я открыла дверь в квартиру — один из них взялся рукой за дверь и не дал мне ее закрыть.

— Не хочешь пригласить нас зайти? — спросил он.

— Убирайтесь! — испуганно проговорила я.

— Фу, как невежливо! — ответил он. — Ну уж нет, мы зайдем и посмотрим, как ты живешь!

С этими словами все трое ввалились ко мне в квартиру, как к себе домой.

— Пожалуйста, уходите! — просила я, а они рылись в моих шкафах, смеясь над моей бедностью и издеваясь над моей уязвимостью.

Я так перепугалась, что выскочила наружу и стояла у собственной входной двери. Наконец развлечение им надоело, и все трое, гогоча, ушли. Последний, выходя, объявил, что ему «надо отлить» — что немедленно и сделал на глазах у всех прямо на мою входную дверь.