Никон
Шрифт:
Лоб у Никона блестел, гладкий, высокий, — кладезь знаний и святости.
«Дай ему волю, погонит всех, как баранов, куда греки нашепчут. В России русской церкви от русского же человека конец приходит. Впрочем, какой же он русский — мордва! Может, оттого и гонит под греков, чтоб унизить?»
И епископ Павел Коломенский встал и сказал:
— По вопросу о поклонах я не согласен. «Стоглав» составляли люди мудрые и достойные. Я верю их учености. Могу сослаться также на Максима Грека и многих иных учителей церкви. Выходит,
Никона плеткою по лицу огрели. Губы сжал добела, а глаза стали красные. Такому бы в Чингисханы.
За порогом Крестовой палаты епископа Павла взяли под белы рученьки, посадили в худую телегу — где только нашли этакую развалюху — и под сильной охраной, в цепях повезли прочь из Москвы. И увезли аж на Онежское озеро, в Палеостровский монастырь. Епископской кафедры лишили уже на следующий же день, заочно.
Не забыт был и соловецкий архимандрит Илья.
От соловецких владений ради нового, строящегося крестного монастыря был взят остров Кий, часть земель на побережье Белого моря, несколько солеварниц и семь пудов слюды.
С братией соловецкой, гордой и вольной, за старые еще, за анзерские свои обиды Никон тоже расплатился. Во время постов приказал им держать стол воистину постный, когда даже лишнего куска хлеба не полагалось. Службы удлинил грозным требованием соблюдать единогласие. Тюремные соловецкие сидельцы отныне и света Божьего невзвидели. Патриарх повелел из келий каменных сидельцев не выпускать.
И все же сомнения не оставляли Никона. Он отправил константинопольскому патриарху — высшему авторитету по вопросам православия — двадцать семь вопросов о церковных обрядах и два обвинения: против епископа Коломенского Павла и против ссыльного протопопа Неронова.
Никон хлопотал об устройстве правильного и во всем превосходного пути в кущи рая, а государь Алексей Михайлович с воодушевлением творил земные царские дела.
В восемнадцатый день государева шествия на войну Дворцовый полк, свита и сам государь поспешали к деревне Федоровской. До Вязьмы оставался последний переход.
Уже перед самой деревней Алексей Михайлович увидел детей. Они только что вышли из леса и, заслоняя глаза от солнца, глядели на сказку, которая среди дня явилась к ним, в Федоровскую.
Алексей Михайлович велел остановиться и, выйдя из кареты, приказал привести к нему детей.
Их было пятеро: три мальчика, две девочки. Одной девочке было уже лет, наверное, тринадцать, другой года четыре всего. Мальчики, синеглазые, черноголовые, смотрели смышлено и царя нисколько не боялись. Может, и не понимали, кто перед ними. Были они братьями, погодками, лет от семи до десяти.
— В лес ходили? — спросил детей государь.
Дети улыбались, разглядывая его лицо, одежду, перстни на руках, и не отвечали: дураку понятно, что в лес.
— По грибы? —
— Оно хоть и рано, — сказал старший из мальчиков, — только отчего же не пора? Самая пора.
— Это как же тебя понять? — изумился Алексей Михайлович. — Грибам, говоришь, рано, но самая пора.
— Когда грибов хоть косой коси — к войне. А ныне война.
— Поганок не набрали?
— Зачем поганки брать? — изумился смелый мальчик. — Хороших грибов хватает. Вон какие подберезовики, ни одного червивого.
— А белые есть?
— Белые свой срок знают.
Государя разговор весьма утешил, и он не спешил расстаться с ребятишками. Обошел всех, осматривая в корзинках лесную добычу.
— И впрямь хороши грибы! Вот бы отведать.
— Забирай, — сказал мальчик. — Мы еще сбегаем. Куда пересыпать-то?
— Даром отдаешь?!
— Так я же их не покупал.
Ребята и девочки охотно протягивали царю корзинки.
— Бери! Бери! — говорили они дружелюбно.
— Ну, спасибо! — растрогался государь. — Что ж, я тоже отдарюсь. За каждый гриб будет вам пряник.
Мальчик подумал и покачал головой.
— Тут вон петушки! Махонькие совсем. Больно много пряников получится.
Царь совсем развеселился.
— Что же ты обо мне печешься?
— Да вдруг пряников-то у тебя не хватит.
— Как это не хватит?! — Алексей Михайлович, играючи, принахмурился. — Да ты знаешь, кто я?
Мальчик быстро глянул на него и опустил глаза.
— Должно быть… царь.
— Царь! — обрадовался Алексей Михайлович. — Как же ты угадал? Царской шапки-то на мне нет.
— Угадал, — вздохнул мальчик. — Вон какие вокруг тебя! Бородатые, пузатые, а помалкивают. Один ты говоришь.
Свита царя заколыхалась от вальяжного, полного добродушия смеха.
Грибы царь забрал себе на жаркое, детям насыпали полные корзины пряников и сверх того поставили перед ними еще два мешка.
Царский поезд тронулся в путь.
Алексей Михайлович, садясь в карету, сказал Ордину-Нащокину:
— Узнай, чьи ребятишки. Коли родители согласятся, в ученье возьми к своим киевлянам — смышленые.
В походе Алексей Михайлович завел обычай всякий день обедать с разными людьми из своей огромной свиты. Ночевать приходилось иной раз в крестьянских избах, за стол многих не посадишь, обижать же людей ненароком — хуже всего. Нечаянную обиду всю жизнь помнят.
На стану в деревне Федоровской с государем обедали Никита Иванович Романов, Глеб Иванович Морозов, митрополит Корнилий, а за вторым столом, у двери, архимандриты монастырей Спасского в Казани, Саввино-Сторожевского и Спасо-Ефимиевского в Суздале, с ними еще двое: стольник князь Иван Дмитриевич Пожарский и царский ловчий Афанасий Матюшкин.