Никон
Шрифт:
— Вот и тебе! — Никон и ему дал полтину.
— И у меня!
— И у меня! — радостно завопили приказные.
— Вот вам всем ефимок на… — Никон поиграл глазами, — на… свечи!
— На свечи! — радостно гоготали приказные, поглаживая кадыки.
— Святейшему патриарху слава! — закричал петушком Втор-Каверза.
— Слава! Слава! — грянули приказные.
— Но уговор-то помните, — сказал Никон и пошел к выходу, весьма всем довольный.
Едва дверь за патриархом закрылась, Енот тихонько пополз
— Эй, поглядите! Что с ним? — крикнул Втор-Каверза.
— Помираю… Помираю, братцы, — прошептал Енот. — Патриарх, видно, убил меня.
Сказал и очень удивился сказанному.
Улыбнулся. Улыбка была виноватая: подгадил товарищам, застолье испортил.
Сильно пахло старым, немочным телом. Вошедший стоял в нерешительности, со света он пока ничего не видел, кроме бревенчатых стен да махонькой печки в углу, совсем игрушечной.
— Павел! Отец святой, ты ли? — раздался тихий, но радостный возглас.
Из-за печи с лавки поднимался навстречу гостю весь какой-то истончившийся, колеблемый воздухом белый старик.
— Стефан Вонифатьевич! — Голос у Павла Коломенского задрожал от жалости и отчаянья.
— Хвораю, — улыбнулся Стефан Вонифатьевич и сделал попытку наклониться под благословение, но его сильно качнуло. — Благослови, епископ.
— Ты бы на солнышко шел, Стефан, — сказал Павел, благословляя и усаживая болящего на лавку.
— Савватием меня зови. Я ныне — инок Савватий… На солнышко идти — мочи нет.
— А ты превозмоги себя. Солнышко — лучший врачеватель.
— Коли ты говоришь, чтоб шел, пойду. Тебя рад послушать. Ты — пастырь подлинный. Тебя Дух Святой возвел в архиереи. Иные через угодничество власть обретают. Живут по правилу: до Бога далеко. — И спохватился: — Тебе же на собор нужно! Отчего ты не на соборе?
— Душа попросилась прежде Никона тебе поклониться, Стефан Вонифатьевич.
— Савватий я.
— Отчего так все вышло? Зачем ты место свое быку уступил?
— Быку? — тихо засмеялся Стефан Вонифатьевич. — Не о себе думал, о государе.
— Вот ради государя и надо было постараться… — И осторожно спросил: — Не обижают?
— Спаситель и не такое терпел… Они бы, может, и рады обидеть, а все-таки стыдно. Монастырь сей у Красного холма во имя Зосимы и Савватия — основан на мои деньги, моим попечением. Ты бы шел на собор-то, гневить гневливого неразумно.
— Посоветуй, что делать… Никон даже символа веры не пощадил, одни слова меняет, другие вовсе выбрасывает.
— Сам сказал — бык. Пойдешь против — затопчет. Кому от того польза? Береги себя и многих убережешь от неистовства Никонова. Силой-то его теперь не одолеть, разве что лаской да смирением… Господи! Да не погубите же вы церковь нашу, превыше других стоящую в мире.
Торопливо покрестил Павла.
—
Расцеловались, всплакнули.
Собор начался всеобщим изумлением. Отныне священству предлагалось прославлять Господа Бога, попустившего своей волею «избра в начальство и снабдение людем своим сию премудрую двоицу, великого государя царя Алексея Михайловича и великого государя святейшего Никона патриарха».
Те, кто жил близко к Никону, ликовали, те, кто боялся Никона, ликовали пуще, чтоб не опростоволоситься, ликовали даже те, кто был патриарху врагом: ждали себе помилования за смиренность.
Далее собору представили подлинный греческий текст Константинопольского собора 1589 года, учредившего в России патриаршество. Перевод текста был зачитан.
Место, где говорилось о том, что все церковные новины подлежат искоренению и истреблению, было зачитано трижды.
— Сего ради, — обратился Никон к собору, — должен есть нововводные чины церковные к вам объявити.
Зачитал текст, подготовленный Арсеном Греком, и предложил вопросы для обсуждения.
Священство хоть и трепетало перед Никоном, облеченным ныне двойною властью, духовной и светской, однако посягательство на исправление текста «Символа веры» посчитало чрезмерно смелым.
Новая редакция предлагала опустить в восьмом члене символа веры слово «истиннаго», читать вместо «его же царствию несть конца» — «его же царствию не будет конца», вместо «рождённа, а не сотворённа» — «рождена, не сотворена», вместо «и во едину… церковь» — «во едину… церковь».
— Да как же можно извергнуть из символа святое слово «истиннаго»? — удивился соловецкий архимандрит Илия.
Ему разъяснил сам Никон.
— Мы ныне читаем, — сказал он, — «в Духа Святаго, Господа, истиннаго и животворящего»… Слово «Господь» в древнем греческом языке было и существительным и прилагательным. «Господь» переводилось и как «господственный», и как «истинный». Про то и «Стоглав» говорит: «Едино глаголати или Господи, или истиннаго». Одно слово было переведено обеими формами, превращая правильный перевод в ложный.
«Ишь, какой грамотей! — думал о Никоне Павел Коломенский. — Только ведь вся его ученость с чужой подсказки. Далеко такой умник может завести. Так далеко, что, пожалуй, обратной дороги не сыщешь».
Собор покорно выносил одобрение статьям, предлагавшимся на обсуждение. Наконец подошли к вопросу о поклонах в молитве Ефрема Сирина.
«Как он весь светится! — думал Павел Коломенский о Никоне. — Все ему подвластны, каждое словечко ловят с губ и тотчас исполняют. Светоч!»