Никон
Шрифт:
Крестили младенца по обычаю, через семь дней после рождения, 12 января. На двенадцатое в святцах святые: Савва, Мартиниан, Мертий, мученик Петр Авессаломит, нарекли же царского дитятю во имя Алексея — Божьего человека, в честь родного отца.
Крестины совершались в Успенском соборе. Крестил сам Никон, восприемницей, по желанию Алексея Михайловича, была царевна Ирина Михайловна, кумом — архимандрит Троице-Сергиева монастыря Адриан.
Во все стороны великого государства отправились гонцы известить
Празднества были торжественные, долгие, но о деле Алексей Михайлович не забывал и во дни ликования. 14 февраля назначил сбор государеву полку в Москве к 1 мая, в указе была названа и причина сбора — поход на польского короля за его многие неправды.
Уже через две недели, 27 февраля, в Москве на Болоте свершалось торжественное действо отпуска Большого наряда на грядущую войну.
Большим нарядом в те времена называли тяжелую артиллерию. Отправляли пушки наперед по зимней дороге, так как весною дороги в России плохи, а пушки весили и по двести, и по триста, а то и по тысяче пудов.
Первым воеводой над Большим нарядом Алексей Михайлович поставил боярина Федора Борисовича Долматова-Карпова, вторым — князя Петра Ивановича Щетинина.
Долматов-Карпов был пожалован воеводою не потому, что знал толк в огненном бое. Назначение совершилось по трем причинам. Во-первых, царю захотелось отблагодарить старика за все доброе, что знал от него в юные свои годы, и за то, что Федор Борисович сыскал его в бане ради возглашения великой радости о новорожденном. Во-вторых, боярин, хоть нигде и не выпячивался, был человеком дельным и расторопным, приказы выполнял, как ему сказывали и сполна. В-третьих, Федор Борисович никогда не был уличен в брехне, ни по умыслу, ни в пустопорожней — ради красного словца.
С Никоном, который сам кропил пушки святой водой, государь осмотрел весь наряд. Тут были и новые, и служившие еще Ивану Грозному.
В поход отправлялась стосемнадцатипудовая пищаль Кашпира Ганусова, отлитая в 1565 году. Стенобитная пищаль «Кречет», последняя пушка Андрея Чохова. «Кречет» палил полуторапудовыми ядрами. «Кречет» участвовал и в несчастном походе Шеина под Смоленск, когда почти все самые большие пушки Русского государства были захвачены врагом и увезены за границу. (Две из них до сих пор в Швеции стоят.) Были среди наряда огромные мортиры, стрелявшие ядрами в семь и в десять пудов. Эти пушки назывались верхними, они вели огонь навесной, через стены.
Были и тюфяки для стрельбы дробом, то есть картечью, из них же стреляли и ядрами.
Особенно нравились государю сороки, или органы. Среди наряда было пять сорок крупных, семиствольных, да полдюжины сорок мелких, составленных из ружейных стволов. Показывая на них, Долматов-Карпов сказал с гордостью:
— У этих сорочат шестьдесят один ствол, государь! А вот у сей певуньи, — погладил рукавицею
Показали государю и большое трехствольное орудие, стрелявшее двухфунтовыми ядрами.
— У царя Ивана Васильевича под Казанью было сто пятьдесят пушек, — сказал государь, не скрывая своего удовольствия, — а у нас их все двести. Великий страх на ворога нагонят. Экий гром-то приключится, если разом все пальнут!
И, еще раз оглядев Большой наряд, вздохнул:
— Мастеров нужно сыскивать! Самые большие пушки отлиты все при государе Иване Васильевиче да при Федоре Иоанновиче.
— И у нас мастера добрые есть, — возразил Долматов-Карпов, увлекая Алексея Михайловича к небольшой, но длинной и необычной пищали. — Гляди, государь! Гляди, каков затвор! Клиновым называется. Такая пищаль в пять раз скорее палит, чем обычная.
— Мастера наградить! — приказал государь. — Пусть еще такие делает. Пусть добре добрую сделает для торжественных государевых наших шествий, чтоб иноземные послы глядели и удивлялись.
— И побаивались! — подсказал Долматов-Карпов.
— И побаивались! — Алексей Михайлович улыбнулся, обнял своего дядьку, расцеловался с ним. — С Богом! Жди меня в Вязьме в мае. Да смотри, чтоб в дороге все было цело и сохранно.
Патриарх Никон, сопровождаемый Арсеном Греком и новым келейником Тарахом, тоже греком, прошел от Крестовой палаты до наружных дверей, проверяя, всё ли на месте и нет ли где какого-то изъяна.
Вернувшись в Крестовую, патриарх снял домашнюю душегрею и облачился. Его саккос был сплошь расшит жемчугом, на митре большой бриллиантовый крест, а вся вершина митры из таких светлых алмазов, что над головою патриарха горою поднималось белое светоносное полымя.
Патриарх покосился на стоявших справа и слева за креслом Арсена и Тараха. У одного в глазах — испепеляющий черный огонь, у другого глаза огромные, синие: ангел карающий и ангел врачующий.
Сообщили:
— Едут!
Никон, изображая на лице непринужденное радушие, сказал священству, застывшему посреди Крестовой:
— В радость нам! В радость!
Сошел со своего места. И, подойдя к затрепетавшим златоризным священникам, раздвинул рукою первый ряд, выводя вперед затертого молодыми белобородого старца.
— Тебе, отец, старшинство по летам. Что же ты за спинами укрылся? Старость в московских пределах — оберегаема и почитаема.
— У дверей! — донес гонец.
— Вот и слава богу! — сказал, улыбаясь, Никон и стоял со своею улыбкой перед священством, пока до них — тупоголовых! — дошло, что надобно улыбаться.
Улыбнулись, и Никон, довольный, благоуханный, как райская куща, прошел на свое патриаршье место, полыхающее изумрудами. А помост, на котором стояло кресло, крытый золотой парчой, горел как жар.