Николайо Андретти
Шрифт:
Я вздыхаю, смотрю на потолок, сосредоточившись на пятне, где пересекаются углы стен. Когда я красил стены в серый цвет, то случайно оставил светло-серую точку на ярко-белом потолке. Я мог бы исправить это, но в то время мне нравилась идея несовершенства.
Это был осязаемый, видимый недостаток, и он был моим.
Это был я.
Но через некоторое время я начал возмущаться. Я даже назвал пятно Засранцем, потому что, как засранец, мое несовершенство издевалось надо мной каждый день, когда я смотрел на него, не имея
Лежать на дне день за днем становится скучно.
Избыточно.
Монотонно.
Утомительно.
Иногда, когда мне становилось совсем невмоготу, я поддавался безумию, дергавшемуся на задворках моего мозга, и разговаривал со своим Засранцем на потолке. После третьего раза или около того я понял, что разговариваю с неодушевленным предметом, называя пятнышко краски на потолке Засранцем, и перестал.
В то время это был абсолютный минимум.
С тех пор я опустился еще ниже.
Например, целый день ждать, пока на глаза попадутся огненные волосы и созвездие блеклых веснушек.
Например, раздумывать, стоит ли заводить киберпреследование совершенно незнакомого человека.
Например, направить свою энергию на случайную красотку, потому что не хочу думать о том, что мой младший брат, которого я по-прежнему люблю и за которого готов отдать жизнь, так сильно хочет моей смерти, что готов заплатить пять миллионов долларов, чтобы это произошло.
Не-а.
Не буду думать об этом.
Я лучше буду весь день пялиться на своего Засранца.
И я так и делаю.
Я пялюсь на эту чертову штуку до тех пор, пока серость ее цвета не расплывается в белый, и я не уверен, что то, что я вижу, — это цвет, который существует в любом цветовом спектре.
Я смотрю на эту чертову штуку до тех пор, пока моя шея не начинает болеть от взгляда в потолок, а плечи не начинают болеть от тяжести, которую несет моя шея.
Я пялюсь на эту чертову штуку до тех пор, пока крошечный кусочек вечернего света, оставшийся снаружи, не превращается во всепоглощающую тьму, а моя скука даже не регистрируется в моем сознании, потому что мой разум отключился.
Выключен.
Неработоспособен.
Не работает.
И когда со стороны улицы Джона раздается легкий стук закрывающейся двери, этот едва уловимый звук чудесным образом регистрируется в моем мозгу, заставляя меня сорваться с места и лететь к двери. Я кричу своим охранникам, чтобы они оставались позади, полагая, что они слышали, как я встал.
И по какой-то чертовой причине моя скука достигает предела, я открываю дверь и так красноречиво говорю:
— Привет.
Я даже не помню, когда в последний раз приветствовал кого-либо чем-то, кроме пули.
Но привет?
Это так обыденно.
Так нормально.
Так дружелюбно.
Другими словами, это полная противоположность мне, и от этого мне хочется смеяться. Вполне уместно, что женщина, вызывающая у меня реакцию, столь отличную от всех остальных, получает от меня приветствие, столь же выбивающееся из общего
Она смотрит на меня, ее маленькое личико перекошено в милую хмурость.
— Чего ты хочешь?
Это ее излюбленный вопрос, который она всегда задает, а я, кажется, никогда не могу на него ответить. И, несмотря на выражение "мне все равно", которое обычно постоянно приклеено к моему лицу, уголки моих губ приподнимаются в искренней улыбке, забавной, как я заметил, когда я нахожусь рядом с ней. Только в этот раз я позволил себе показать это короткой улыбкой, потому что, какого черта. Если я здороваюсь с ней как обычный Джо, то могу и улыбнуться.
— Ничего, — отвечаю я таким тоном, который говорит об обратном.
Она закатывает свои изумрудно-зеленые глаза и поворачивается ко мне спиной. Красивая спина, стройная и подтянутая, но то, к чему она ведет, еще приятнее. Я не отрываясь смотрю на ее задницу. Круглая и упругая, она притаилась под божьим даром для мужчин — штанами для йоги.
Не раздумывая, я провожаю взглядом ее удаляющееся тело и принимаю глупое решение. Прислонившись спиной к дому, я хватаю со столика в прихожей два пистолета, заправляю их в задний пояс своих темных джинсов и бегу за ней.
Спонтанность ощущается как свобода среди моей идеально спланированной жизни.
Она смотрит на меня, от нее волнами исходит враждебность и, осмелюсь сказать, печаль.
— Я не в настроении для этого. Чего ты хочешь?
— Мне скучно, — честно отвечаю я.
— Скучно, — повторяет она. На ее губах это слово звучит по-иностранному.
— Ага. Я так и сказал.
— И что, по-твоему, я должна с этим делать?
— Ты уже это делаешь.
И она делает. Просто быть здесь с ней, с кем-то, кроме меня и двух охранников, которые дежурят в моей комнате безопасности, творит чудеса с моим мозгом. По правде говоря, это может быть кто угодно, и я буду доволен.
Серьезно.
Кто угодно.
Кроме Ашера, Винсента, Люси, моих охранников, Романо, Андретти, моего брата…
Она поворачивается ко мне, останавливая нас обоих вместе с моей мыслью.
— Стоп. Что бы ты ни думал, что делаешь, просто остановись.
— Остановись. — Я играю с этим иностранным словом на языке, его звучание непривычно для моих ушей.
Мне никогда раньше не говорили остановиться.
Это впервые.
И это сексуально.
Мне нравится это слово. Мне нравится, как оно звучит на ее пухлых губах. Мне нравится, что она не обращает на меня внимания. И мне, наверное, стоит перестать с ней разговаривать. Так будет лучше. И я так и сделаю. Еще одна минута, мысленно обещаю я себе и ей. Мне нужна еще одна минута. Я был честен, когда сказал, что она лечит мою скуку.