НИКОЛАЙ НЕГОДНИК
Шрифт:
– Чего ты, Август, башкой крутишь?
– полюбопытствовал молодой леший, так же стоящий на паперти и не решающийся войти внутрь.
– Али напекло? Так в тенечек отойди.
Иноземец отрицательно покачал головой и криво улыбнулся. Бахрята был не так уж далек от истины - ночью оборотни чувствуют себя комфортнее. Хотя после крещения стало полегче, даже серебро не жгло руки, а только карман. Правда, это уже другая история, интересная только трактирщикам да развеселым вдовушкам.
Немецкий барон Август фон Эшевальд появился в Татинце чуть более года назад, но считался вполне своим, местным. Неизвестно
Барон городу ущерба не наносил, по крайней мере, видимого, и был приписан к Дикой Дивизии полковника Лешакова на правах отдельного подразделения, с обязанностью регулировать поголовье волков в окрестных лесах. Служба его не тяготила, разве что после каждой исповеди и причастия долго болел. Злые языки поговаривали, что недуг приключался не от самого таинства, а от чрезмерного пития непосредственно перед ним. Боится, мол, фон Эшевальд в церковь ходить и страх вином прогоняет. Врут недоброжелатели, несомненно, врут! Скорее всего, распускали подобные слухи обделенные вниманием старые девы, которые наличествовали в Татинце в количестве пяти штук. И охота им поклеп возводить на честного оборотня!
Сегодня же Август был трезв, как подобает настоящему воину, а потому сразу почувствовал неясную тревогу. Подобное случалось уже лет тридцать назад, когда латинские фанатики взяли приступом родовой замок фон Эшевальдов. Тогда вот так же болела голова, и в ушах стоял неслышный обычным людям звон.
Он встряхнулся, решительно стиснул зубы и шагнул к раскрытым дверям. Тяжело… Еще шаг. Испарина выступила на лбу. Как обычно… И когда это войдет в привычку, ведь не первый раз заходит? Но когда протиснулся внутрь, расталкивая удивленно оглядывающихся славельских послов, сразу полегчало. Лики святых, написанные со значительными отклонениями от греческих канонов, приветливо улыбались со стен добро и понимающе. Только пронзаемый копьем дракон смотрел с неприязнью, будто говорил: - И ты, Брут?
Почти сразу же барона перехватил Хведор Лешаков.
– Август, ты куда?
Оборотень остановился и тихо прошептал полковнику в ухо:
– Федя, у нас гости.
Леший внимательно посмотрел на обеспокоенного фон Эшевальда:
– Чуешь чего?
– Да. Кажется, это кто-то из высших вампиров, баварский или карпатский. Точно не определю, он еще и сильный колдун.
– Что, прямо здесь?
– не поверил Лешаков.
– Ладно, мы с тобой безгрешные, но он-то…
– И тем не менее, - настаивал барон.
– Серегу предупредить можно.
– Некогда ему, - полковник показал взглядом на многомудрого волхва, застывшего у гроба.
– Подожди немного, а?
Август тяжело вздохнул, но кивнул, соглашаясь с лешим. Спорить и требовать чего-то действительно бесполезно - оставалось только ждать окончания печальной церемонии. Она уже близилась к завершению - вот прибывший на похороны славельский князь Юрий Всеволодович первым подошел к гробу для прощания,
– Видит Бог, - провозгласил он, - что от чистого сердца и по велению души отдаю достойнейшему, как отдал бы в руки и стол княжеский.
Слеза пробежала по морщинистой щеке и спряталась в седой бороде.
– Но коварный враг рода человеческого оборвал на взлете, сгубил в самом расцвете жизнь… - князь запнулся, подбирая слово.
– Да, жизнь! И отдана она за други своя, за землю своя, за нас с вами… Так пусть там, у престола Господа нашего, будет защитой нам и опорой…
Юрий Всеволодович опять сбился. На самом деле было до слез жалко как рано ушедшего татинского князя, так и крушения возлагаемых на него надежд. Эх, и что теперь делать? Подарить земли свои племянникам, которые тут же разделят их по-братски на дюжину уделов? Хрен вот им, прости, Господи, на грубом слове.
– Храни нас… - тяжелый венец сам соскользнул со склоненной головы, отскочил от края гроба и сильно ударил покойника в лоб.
Сдавленный вздох прокатился по церкви и замер где-то под куполом. Примета была страшной. Причем страшной настолько, что никто и сказать не мог, насколько велики предвещаемые несчастья. Голод, мор, нашествие - все что угодно.
В наступившей тишине послышалось деликатное покашливание. Юрий Всеволодович поднял печально склоненную голову и оторопел, наткнувшись на исполненный всепрощения и укоризны взор. Шмелев осторожно почесал ушибленное место и вежливо попросил, почти сразу же переходя на возмущенный крик:
– Дедушка, а вы не могли бы поосторожнее? Чуть не прибил, старый пень!
Суматоха, царившая вокруг, постепенно приобретала очертания организованного и чинного беспорядка. Каждый норовил, дождавшись очередности, потрогать руками чудесным образом ожившего князя и заверить самолично в искренней радости и непоколебимой преданности. Последнее происходило под непосредственным руководством славельского митрополита Саввы, и Николай поначалу не заметил подвоха. И только когда число незнакомых лиц, расплывающихся в верноподданнических улыбках, превысило разумные пределы, почувствовал неладное.
А как выяснил, что это приносят присягу послы только что взятого под свою руку Славеля, разозлился, обиделся на всех и улегся обратно в гроб, категорически отказываясь подниматься. Даже крышкой попросил накрыть, не желая видеть хитрые рожи соратников и примкнувших к ним гостей.
– Не порть людям праздник, - убеждал Серега.
– Ну что ты, переломишься с того княжества? У Македонского, знаешь, сколько таких было? Поможем, чо. Будем этими, как их там, диадохами.
– Долбодятлами и долбоклювами, - отрезал Николай.
– Да хоть как назови, - оживился волхв.
– Ну, чего упрямишься? Юрий Всеволодович ведь от чистого сердца. Уважь старика, а? Тяжело ему одному.
– А мне легко?
– Так ты не один. Сколько уж толкую - поможем.
Шмелев раздраженно дернул головой и стукнулся затылком о стенку гроба.
– Неудобно?
– посочувствовал Серега.
– Так вылезай. Вставай, князь, тебя ждут великие дела.
– А тебя неприятности. Зачем весь этот балаган устроил?
– Не я, честное слово, они все сами. Вот те крест!