Николай II
Шрифт:
И действительно, благодаря посредничеству американцев, уже тогда враждебных в отношении Японии, и ловкости Витте Япония по Портсмутскому мирному договору получала права на Ляодунский полуостров, устанавливала протекторат над Кореей, и Россия уступала Южный Сахалин, но ни клочка собственно русской территории. По поводу принадлежности Южного Сахалина были сомнения. Япония согласилась не получать возмещения военных расходов.
Витте мог возвращаться удовлетворенным, Вильгельм II тоже был доволен, так как Бьёркский договор вступил в силу. Он присвоил Витте звание графа и наградил его орденской лентой
Николай II воспринял это как страшную бестактность. Витте был награжден немцем до награждения его царем… К тому же за успехи в том деле, где он сам на успех не надеялся.
Николай решительно не мог более этого сносить…
Вильгельм же торжествовал и направил Николаю свое последнее послание. Он напоминал ему, как тот был покинут Францией: «Двенадцать лет назад у нас были Тулон и Кронштадт (визит русского флота в Тулон и французского флота в Кронштадт): это был брак по любви. Как во всех таких браках, и тут наступило общее разочарование, особенно со времени войны 1904–1905 гг. Теперь у нас Брест и Коус; это — брак по расчету, и, как и все подобные браки, он повлечет за собой супружество по рассудку». Мне это кажется чересчур холодным!.. Французам было бы весьма полезно, если бы ты натянул вожжи потуже. Конечно, их 10 миллиардов франков, помещенные в России, мешают им отстраниться вполне… Возвращаясь к сравнению с браком, скажу: Марианна (Франция) должна помнить, что повенчана с тобою, почему и обязана ложиться с тобой в постель, время от времени уделяя ласку или поцелуй мне; а не пробираться украдкой в спальню того, кто на острове вечно интригует…»
Безусловно, Николай II был огорчен той дипломатической помощью, которую Англия оказала Японии. И еще больше огорчен тем фактом, что во время войны французские союзники почти не проявили к нему никакого внимания. Бьёркский договор стал отражением этой двойной досады и возродил дипломатию государей.
Однако по возвращении Николая II в Петербург министр иностранных дел граф Ламздорф, Витте, а также великий князь Александр Михайлович дали ему понять, что ослаблять связь с Французской республикой было безумием, так как «Франция является кассой».
Николай II признал разумность их доводов, договор не имел продолжения и не был подтвержден.
Вильгельм II затаил обиду на Николая II за то, что тот отступился от договора. По его мнению, это означало, что Николай II не был полновластным хозяином у себя в стране. И это мнение Вильгельма II оскорбляло царя, не говоря уж о том, что его не покидало впечатление, будто у Бьёрке его «обвели вокруг пальца». Была и другая рана, которая не затягивалась: его министры преподнесли ему урок.
Два императора еще встречались друг с другом несколько раз до 1914 года, но прежнего расположения между ними уже не существовало.
К тому же после смерти Христиана IX в 1906 году семейные встречи в Копенгагене уже не походили на встречи прежних добрых времен. Государственная дипломатия одержала верх над личными отношениями, которые лишь на короткий срок возродились на Бьёрке. Дипломатия имперских дворов умерла вместе с Христианом IX. Христиан X пытался возродить былые отношения, но безуспешно. В 1915 году, то есть в разгар войны, он направил Николаю II предложение восстановить порванные отношения с кузеном Вилли. И во второй
Тем временем русско-германские отношения сильно ухудшились из-за Балканских войн, которые и привели к первой мировой войне.
До этого времени политика России основывалась на наличии особого союза с Францией, дружественных отношениях с Германией, соглашении о статус-кво по балканским делам с Австро-Венгрией и относительном сотрудничестве с Англией, которое прервалось из-за англо-японского союза, заключенного в 1902 году, и кризиса на Дальнем Востоке.
Это равновесие было поколеблено усилением англонемецкого соперничества на море. Причиной тому послужил вызов, брошенный кайзером британскому превосходству на морях; английское правительство вынуждено было придерживаться «two-powers-standard» (тоннаж английского флота должен был быть равен тоннажу двух других соперничающих иностранных флотов, вместе взятых). Тогда под влиянием Франции Англия пошла на сближение с Россией, и по инициативе англичан начались переговоры между Артуром Никольсоном и А. П. Извольским.
Соглашение, заключенное в августе 1907 года, фактически привело к разделу Персии на две зоны влияния; Англия сохранила свои позиции в Афганистане, но отступилась от Тибета. Во время этих переговоров Николай встретился с Вильгельмом II, чтобы как-то смягчить враждебность, возникшую в их отношениях в связи с невыполнением Бьёркского договора, но, говоря по правде, соглашение, заключенное с англичанами, мало этому способствовало. Чтобы несколько затуманить значение последнего соглашения, Франция и Россия подписали соглашение с Японией, но это не смогло обмануть рейхсканцлера Бернхарда Бюлова, который увидел в нем дурное предзнаменование для будущего мира в Европе, несмотря на неоднократные заверения Николая II в нерушимой дружбе с Германией.
Нет сомнений, что царь не хотел настраивать против себя кайзера, и Столыпин прекрасно выразил его мысль, напомнив, что у русского орла две головы: одна повернута к Востоку, другая — в сторону Константинополя. Союз с Англией мог способствовать выходу к проливам.
Однако визит Эдуарда VII в Ревель в 1908 году, за которым вскоре последовал приезд президента Фальера, закрепил это Тройственное согласие, которое было подкреплено на следующий год двойным визитом Николая II — в Англию и во Францию.
В этом заключался своего рода парадокс, который не преминули подчеркнуть английские либералы и Э. Вайан во Франции: столыпинская реакция была в самом разгаре, а западные демократии, вступившие в союз с самодержавием, стыдливо закрывали на это глаза.
Правда, в Третьей Думе оппозиция, а именно кадеты, бурно аплодировала этим соглашениям с парламентарными режимами, считая, что их порядки могут быть восприняты в России. И, как отмечал историк Милюков, они помогли укрепить позицию России именно там, где находились корни русской культуры, — в Константинополе.