Никогда_не...

Танич Таня

— А я пригласила уже Полинку, на завтра.

— На завтра — хорошо, а вот на воскресенье — ещё лучше. Так я пирог испеку, с ягодами, только с грядки. Бориса вот отправлю на дачу, а то завтра, боюсь, не поспеет. Да, Борис? — в голосе Тамары Гордеевны прорезаются требовательные нотки.

С чувством ещё большего смущения понимаю, что за всеми Никишиным, как всегда, совсем не заметила дядю Борю. Борис Олегович, по обыкновению, теряется на фоне жены и дочерей, как теряется в ярком пламени сухая веточка, которую огонь враз сжигает, превращая в серый пепел.

— Дядь Борь, здрасьте! — радостно говорю я, глядя, как он выныривает из-за плеча Радмилы, которая

в свои тринадцать уже догнала его по росту.

— Полинка! Полинка, здорово! — его все ещё усыпанное светлыми веснушками лицо расплывается в улыбке, лоб бороздят морщины — но делают его только добрее и даже беззащитнее. Некогда рыжеватые волосы теперь совсем седые, а нос украшают очки — дядя Боря с годами ещё больше стал похож на профессора, на рассеянного чудака из американских фильмов про наивных и добрых изобретателей. Не зря я считала его самым умным из всех, кого встречала в детстве. Даже умнее учителя математики — только дядя Боря сумел найти ошибки в классной работе, в объяснении какой-то мудреной теоремы. И помог мне доказать это, получив пятерку с плюсом и возможность поехать на олимпиаду по геометрии, которую я с позором провалила. Мы долго ещё вспоминали этот случай и смеялись, планируя на следующий год соорудить что-то вроде переговорного устройства, как в фильме про Шурика.

Дядя Боря всегда любил старые советские фильмы и мы частенько их смотрели вместе, разбирая на цитаты, если его девчонки не хотели тратить время на всю эту «чушь».

— Да что ж ты ей руку жмёшь, как партработнику! Мог бы и обнять девочку, не чужая же! Что за привычки, бьюсь, бьюсь с тобой — и все без толку! — тут же урезонивает его Тамара Гордеевна, и я понимаю, что за последние восемнадцать лет в семье Никишиных ничего не изменилось.

— Ничего, ничего, дядь Борь, это так принято! Все нормально, — успокаиваю я его. — Это теперь «деловой этикет» называется. Рукопожатие — как универсальный способ поздороваться. А обниматься или ручки целовать нельзя — могут посчитать за харрасмент.

— Что? — недоверчиво и близоруко жмурится дядя Боря. — Какой ещё херасмент?

— Харрасмент, деда! — возмущённо поправляет его Злата. — Домогательства мужчин к женщинам! С этим сейчас все на свете борются! Как можно такое не знать?

Опа-па, как сказал бы Дэн. А кто это у нас тут юный бунтарь в клане Никишиных? Ох и нелегко же придётся Наташке с этими настроениями, если характер у Златы как у всех в семье — упёртый и страстно увлекающийся.

— Привет, — говорю, немного наклоняясь к ней. — Злата? Это откуда ты знаешь про харрасмент?

— Да вот, начиталась всякого, — возмущается Наташка, грозя девочке пальцем. — Стыдоба одна, вбила себе в голову чушь какую-то.

— Ничего, ничего, — успокаиваю ее я. — Злата просто старается быть в курсе всех новостей, чтобы и вам о них рассказывать, да? — и заговорщически ей подмигиваю, глядя, как она расплывается в улыбке в ответ.

Мы знакомимся с Радмилой, чей голос — глубокий, грудной, сразу наталкивает меня на мысли о том, не занимается ли она вокалом, а если нет — то почему. Никишины наперебой начинают гудеть и рассказывать мне, что Радмилка мечется из стороны в сторону, говорит, что ищет себя, а проще говоря — дурью мается. И рисовать пробовала, и стихи писать, ни на чем одном не может остановиться.

— И ничего, — защищаю я дочь брата цыганского барона, которая смотрит на свою семью со смесью обиды и надменности, помимо воли присущей взгляду ее миндалевидных глаз. — И пусть пробует. Будет расти разносторонне развитым человеком! Да, Радмил?

Радмилка —

самая немногословная из всего буйного семейства, но выразительность ее взгляда говорит лучше любых слов. Она благодарно кивает мне в ответ, и мы договариваемся, что в воскресенье я возьму с собой камеру, поснимаю её и девчонок — дома и на улице. Может, Радмила после этого, вообще, в фотомодели пойдёт.

— Ещё Алунику с собой возьмём! — добавляет Злата. — Пусть она маленькая, но ее нельзя унижать из-за этого! Ее и так сегодня соседям оставили. Это несправедливо!

Сочувствующе смотрю на Наташку, лицо которой от этих высказываний идёт багровыми пятнами, и громко смеюсь, напрочь забыв о необходимости бодриться кофе с коньяком.

В окружении Никишиных мне хорошо и уютно, и пить, чтобы отвлечься от происходящего, смысла нет.

Словно в насмешку над моим умиротворённым настроением нашу тёплую компанию разбивает появление ещё одной гостьи, вызывающей желание опустошить остатки в стакане одним глотком. Теперь это завуч школы, Римма Альбертовна, которую помню и я.

Когда-то она была самой молодой из школьной администрации и очень амбициозной, как сказали бы сейчас. Я же всегда считала ее пронырой и манипулятором. Еще тогда она напоминала мне охотничью собаку, какую-нибудь таксу, и сейчас это впечатление только усиливается — такое же маленькое, с остренькими чертами лицо, бегающий взгляд, немного суетливые движения. На первый взгляд она кажется милой болтушкой, умеющей поддержать разговор и вписаться в любую компанию. Но если она настигла тебя в уютной норе и вцепилась в горло мертвой хваткой — отвязаться и отделаться от неё никак не выйдет.

Вот и сейчас, подлетев к нам, она тут же хватает меня за руки, радостно, как и Тамара Гордеевна целует в обе щеки — только тогда мне хотелось расплакаться от умиления, сейчас же я с трудом сдерживаю желание взять и утереться тыльной стороной руки.

— Алиночка! — говорит она и радостно хлопает в ладоши. — Кто бы подумал! Настоящая знаменитость пришла к нам на выпускной, воздать честь школе!

— Полиночка, — поправляю ее я, вспоминая, как в девятом классе подобным восторженным тоном она обещала отправить меня на курсы фотографов, если я выиграю для школы олимпиаду по истории и географии. На той и другой я заняла вторые места, и ещё полгода Римма Альбертовна доставала меня рассказами о том, какой шанс я упустила, как здорово было на этих курсах, куда берут только призеров олимпиад, заставляя меня рыдать в подушку и мечтать попасть на эти курсы самой, как только закончу школу.

А потом я случайно узнала, что никаких таких курсов и в помине не было, и что другим она так же обещала курсы математиков и курсы подготовки спортсменов. Заявившись к ней в кабинет с трясущимися от злости руками, я с порога обвинила ее в «брехне и подставах», и натолкнулась только на недоуменный ироничный взгляд и слова о том, что на самом деле она меня хотела подхлестнуть, потому что девочка я талантливая, но ленивая. Ещё и невоспитанная, как оказывается.

Вот тогда-то я и психанула, обругав ее матерными словами так, что на совете школы в первый раз встал вопрос о моем исключении. Только вмешательство Тамары Гордеевны, взявшей меня на поруки, спасло тогда ситуацию. Она, как могла, убежала учителей в том, что возраст сейчас непростой, а дома у меня черте что творится, то мать с отцом не разговаривают, то вопрос проживания никак не решат — с кем меня оставить. Не надо травмировать девочку, сказал тогда Наташкина мать, сломаете ей судьбу, потом в церкви не отмолитесь.