Никогда_не...

Танич Таня

— Потому что тебя тогда еще не было, — нарочно смущаю его я, понимая, что речь идёт о самом начале девяностых, времени, когда мы только-только познакомились с Наташкой, которая не раз хвастала богатыми подарочками от деда, а я все удивлялась — в каком это таком сказочном хуторе живут ее родные. И вот теперь, наконец, понимаю, как обстояли дела. Спустя столько лет.

— Ну, да, — Артур улыбается как-то подкупающе искренне, признавая, что я права и ничего тут не попишешь. — Зато я все о том времени знаю. Мне много рассказывали.

Не могу сдержать ответной улыбки — моменты,

когда он так откровенно бывает мальчишкой, такие редкие, поэтому я и люблю их.

— Тогда дела у нас очень хорошо шли. И лошадей было больше, намного. Ну, были, конечно, неприятности — и рекет, и землю хотели отжать. Но у нас же это… В каждом дворе ружьё есть. И народ очень хорошо стреляет. А если выступят вместе…

— Да-да, конечно, — вспоминаю я главную фразу, которая всегда ассоциировалась у меня с Гордеем Архиповичем: «Гуртом мы — сила! Никому нас не сломать!»

— Поэтому почти всю землю удержали, только один кусок кто-то из городских отхватил. Он тут завод построил недалеко, — уголок губ Артура едва заметно дёргается и ползёт вниз. — По переработке конины. Сейчас самое прибыльное дело, Полина, это продавать лошадей на мясо.

— На мясо? Для еды? Как так… Я думала… Это для скачек. Для работы — есть же тяжеловозы? Для конных школ, или для богачей всяких — хороший конь круче и престижнее машины, это же прямо статус-статус. Неужели Гордей Архипович смог это принять?

— Нет, это точно не о нем, — упрямо машет головой Артур, и в его голосе я слышу настоящую гордость. — Дед не работает с живодерами. Говорит, что это все равно, что людей на органы продавать. Нет таких денег, чтобы от этого потом отмыться. Но из-за этого и убытки идут сильные. Не знаю, Полин… Все как будто переболели лошадьми. Или перебесились. У нас из конных школ в области из пяти только одна осталась. Нет, есть, конечно, упоротые, типа нас. И всегда будут. Но содержать конюшни без хорошего спроса тяжело. Эй… ты чего? Не хмурься, — замечает он мое озадаченное лицо. — Даже если в убыток будем работать — справимся. Сейчас эти летние лагеря детские набирают обороты — малые часто нервные, задерганные с этими своими телефонами. Вот родители их прямо группами к нам привозят, на иппотерапию. У нас там и манеж специальный для детей построили, и куча котов с собаками для большего интереса. Так что, выкарабкаемся. Я, когда свою станцию продам, помогу им хорошо.

— Думаешь, дед согласится взять, когда узнаёт о том, что ты переехал?

— Договоримся. Ни разу такого не было, чтобы мы с ним друг друга не поняли. Не бойся за меня. И, вообще — не бойся. Все будет круто, обещаю.

У меня нет причин не верить ему. Поэтому в который раз затыкаю голос неуемного скептика в голове и внимательнее смотрю по сторонам. Кажется, совсем скоро мы будем на месте. Очень-очень скоро.

Вэл, уснувший незадолго до этого, просыпается как раз в тот момент, когда мы сворачиваем на переезде на более узкую дорожку, за которой виднеются очертания старой, кирпично-выбеленной остановки, на которой я вижу надпись: «Село Тенёвка», а под лавкой, где обычно от жары прячутся кошки или собаки, лежит и дремлет небольших размеров коза.

— Ослик! —

восхищенно шепчет Вэл, влипнув в стекло. — Я вижу ослика!

Не обращая внимания на то, как мы с Артуром давимся смехом, он достаёт свой вечный вейп из кармана и просит приоткрыть окно, чтобы не задымить нам салон. Ага, волнуется! Еще сильнее, чем я.

— Ослик, наверное, от соседки сбежал, — не исправляя Вэла, продолжает Артур. — Недалеко от нас живет, баб Зоя. У нее куча таких вот ослов, она и молоко, и сыр на продажу делает — очень крутые деликатесы, Вэл. Тебе понравится.

— Ага, разбежался! — возмущённо вдыхая облачко пара, дизайнер делает крайне надменное лицо. — Может, это, конечно и органический продукт, но ослиное молоко… Это каким надо быть извращенцем, чтобы его пить!

Прячу лицо в ладонях, чтобы не всхрюкивать от смеха — Вэл не должен догадаться, что мы пусть безобидно, но всё-таки подшучиваем на ним, иначе это будет смертельная обида. Если он взволнован, то напрочь теряет чувство юмора.

Когда снова поднимаю голову и смотрю в окно — понимание того, что мы уже внутри этого нового мира, уже в посёлке, затапливает меня каждым штрихом, каждой деталью картинки, в которой я оказалась. Длинные, под низкой крышей с решетчатыми окнами склады сена и какого-то другого сельхоз провианта, жилые дома — большие и маленькие, каждый со своим двором, с выбивающимися из-за заборов цветами, нависающими над ними ветками со спелой черешней, абрикосами, шелковицей. Кое-где мой глаз выхватывает колодцы, и я взволнованно хватаю Артура за руку:

— Это же они, да? Из них воду берут?

— Они самые. Самая чистая вода здесь. Вкус такой, что ни одна бутилированная не сравнится.

— А минеральный состав? — интересуется Вэл.

— Что? — Артур не сразу понимает этот вопрос.

— Минеральный состав! Баланс минералов и солей! Вы же ее обследовали в лаборатории? Официально разрешено ее пить?

— Это ты у местных спросишь, — теперь уже Артур пригибает голову, чтобы не выдать себя. — Они тебе все по минералам и солям расскажут. Все, что захочешь.

— Хорошо, — довольно улыбается Вэл и снова глубоко затягивается вэйпом. А я понимаю, что его сюрпризы и удивления только начинаются.

Мы сбавляем скорость, и в открытые окна я вижу, как местный народ, подходит к заборам, опирается об ограду — кто машет рукой, кто зовёт Артура по имени. Его здесь называют интересно, на местный манер — Артурко.

— Шо, Артурко? Знов до деда приехал?

— На цей раз надовго?

— А мамка де? Опять в городе осталась? Ишь ты, Тамарка яка стала! Городская! Ты дывы!

Сухонькая и загорелая на солнце бабуля в цветном платке, повязанном так, что концы завязанного узла смешно торчат над головой как маленькие рожки, одна из тех, кто активно допытывает Артура о его ближайших планах.

— Скоро и она приедет, баб Зой! — снижая скорость до предела, Артур выглядывает из окна и, не сговариваясь, протягивает руку, в которую, похожая на печёное яблоко баб Зоя насыпает горсть черешен. — Вы там козу свою не теряли? Сидит одна, на автобусной остановке. Сразу как увидел, подумал, что ваша.