Никогда_не...

Танич Таня

Выбрыки. Помимо воли я опять начинаю улыбаться. Типично наше словечко. Так на меня ругались в детстве родители, также же костерила завуч на собраниях. Но есть и другая новость. То, что я для них по-прежнему «девушка» — крайне плохой знак. Значит, они считают меня зарвавшейся пигалицей, не просто сучкой-проституткой, а еще и малолетней. Из-за невысокого роста и мелкой комплекции я не раз попадала в эту ловушку. Никакого уважительного «женщина». Назвав меня «женщиной» они бы признали во мне равную соперницу, с которой можно пособачиться на

равных, а потом, встретив повторно в этом же магазине (если мне хватит смелости прийти) посоветовать, какой укроп лучше брать на засолку. С женщиной можно было поцапаться, чтобы попробовать ее на крепость, а после взять в свой круг.

С девушкой такое не прокатит. Наглую выскочку будут ставить на место с осознанием превосходства повидавших жизнь степенных дам. Этот бой я проиграла, даже его не начав.

— Хорошо, — говорю с одним лишь желанием — побыстрее что-то купить и уйти отсюда, так мне осточертели эти глупые разборки. — Давайте без выбрыков. Ответьте мне на один вопрос — с чем у вас пирожки и какой они свежести?

— А цена че, не волнует? — пытается постоять за подругу вторая покупательница, наблюдающая за нашей перепалкой как за мыльным сериалом по телевизору.

— Нет, цена не волнует, — желая быстрее закончить это дурацкое представление, раздраженно отвечаю я и тут же по поджатым губам вопрошающей понимаю, что совершаю новую ошибку.

Теперь я для них не просто наглая девка. Я еще и мажорка. Какая-нибудь дочка судьи или бандюка, наворовавшего народное добро в девяностые. У которой карманы набиты долларами, а приличный лифчик себе купить не может, бесстыжая. Ещё у меня обязательно должна быть иномарка, на которой я в обход всех правил гоняю на красный свет и сбиваю порядочных граждан пачками. И сидеть бы мне в тюрьме, но папочка-судья и по совместительству бандюк меня всякий раз отмазывает.

А теперь я пришла сюда купить пирожков, чтобы посверкать сиськами и поглумиться над приличными людьми. Гадина такая.

— Пирожки с мясом, с капустой, с грибами, — видя, что ситуация накаляется, и не желая допускать серьезный конфликт у себя на территории, трещит продавщица и на ее лице явно читается: «Уходи»

— Хорошо. Давайте два с капустой.

С мясом и с грибами с учетом нашего великолепного взаимодействия я не рискую брать. Не исключено, что мне подсунут самые давнишние. А попасть в местную больницу после местного гастронома — это последнее, чего я хотела бы.

Продавщица, не забывая каждым жестом подчеркивать своё презрение, пакует мне два пирожка, а мой взгляд тем временем предательским цепляется за печенье. Овсяное. Любимое с детства. Такого вкусного печенья, как у нас, я не ела больше нигде. Так, как печёт его наш хлебзавод, не пекут даже в лучших кондитерских. Может, промышленные выбросы, которыми пропитан воздух, как-то особенно воздействуют на мастерство наших пекарей?

— Послушайте, — говорю я, чувствуя, что пожалею, но остановиться не могу. — А вот это печенье, овсяное?

Оно… Оно же наше?

— Не знаю, наше-ваше… Смотря какое считать нашим, — вновь недовольно бурчит продавщица.

— Его изготовляет наш хлебозавод? Оно не привозное? — уточняю, как будто говорю с несмышлёным ребёнком, хотя по глазам монументальной дамы ясно, что она и без этого все поняла.

— Ну… Вроде как, — неохотно отвечает она, не желая быть хоть немного полезной.

— Дайте мне с собой штук… десять, — прошу ее самым смирным тоном, на какой только способна. Наше овсяное печенье стоит даже терпения и кротости, которые даются мне ох как тяжело.

— Что значит десять штук? — недовольно хмурится продавщица. — Девушка…

Опять эта «девушка»… Все очень плохо, печенья я могу не получить.

— Девушка, — продолжает она. — Вы мне голову не морочьте своими штуками! А вам что — его считать буду? Скажите мне в граммах! Сто? Двести? Полкило, раз вас цена не интересует?

Ага, конечно же. Как можно не ввернуть шпильку про цену. Чувствую, что любимое печенье уплывает от меня все дальше, фигурально помахивая ручкой и скрываясь за горизонтом. Но я, все же, попытаюсь сделать все, что в моих силах.

— Вы извините, — говорю абсолютно искренне. — Я из другого города…

— Да я вижу, что приезжая! — не оставляет без внимания возможность снова меня поддеть продавщица.

— И привыкла там к самообслуживанию. Я сама всегда накидываю себе печенье в штуках и не знаю, сколько будет в граммах. Так что, насыпьте мне на глаз. Если будет больше, я все равно возьму. Я скажу вам, когда хватит.

Тут дружно фыркать и выражать своё недовольство подобной халатностью начинают уже и подруги продавщицы. Она же, смерив меня изучающим взглядом, пару секунд колеблется, после чего величественно-вальяжно плывет к коробке с печеньем.

Сердце у меня в груди делает кульбит. Неужели? Неужели еще не все потеряно и наша дурацкая ссора сойдёт на нет, а я получу свою долгожданную печеньку?

Отмотав большой пакет, монументальная продавщица широко раскрытой ладонью загребает в пригоршню несколько печенюшек, сжимая их так, что они крошатся прямо у неё в ладонях, после чего и начинает ссыпать крошку прямо мне в пакет.

— Извините еще раз, — говорю я, глядя, как ее пальцы крошат очередную порцию песочного теста. — А вы не могли бы накладывать мне продукт не голыми руками?

— Перчаток не имеется! — довольно отвечает мне продавщица и могу поручиться, что ее подруги сейчас так же радостно улыбаются.

— Ну, тогда… Тогда я не буду брать, — понимая, что желаемое отняли у меня из-под самого носа, слышу как дрожит мой голос. Что еще за чушь? Не хватало еще разреветься здесь из-за какого-то печенья!

«Не из-за какого-то, а из-за самого вкусного печенья на свете» — тут же подсказывает мне въедливый голос, и я пригибаю голову, чтобы они не увидели, как слезы все же наворачиваются мне на глаза.