НикитА
Шрифт:
А пока я жила с мамой.
Точнее, существовала рядом с ней в отдельной квартире, состоящей из единственной комнаты на первом этаже двухэтажного строения – старого «засыпного» полубарака.
Комната была большой, двухоконной, площадь ее составляла метров сорок, если не пятьдесят. Таких жилых помещений я больше не встречала.
Кажется, наш дом был единственным во всем городе: построенным непонятно когда и непонятно кем и изначально имевшим гораздо больше внутренних перегородок.
Каким
Что ко мне перешло от отца, я не знаю; возможно, он все-таки действительно убил собутыльника и НикитОй я себя чувствовала не зря.
А красоту мне дала мама; в ней не было вообще ничего, кроме красоты.
Как я поняла с определенных пор, мама вообще могла стать актрисой. Правда, не глубокой, типа Скарлетт Йоханссон, а пустышкой вроде крашеной дуры Монро.
Но мама была столь глупа, что не стала даже актрисой.
Моя красота отличалась о маминой.
Мама напоминала хорошо напомаженную, отбеленную и обработанную миндальным пилингом куклу в ровненьких кудряшках.
А меня один из партнеров однажды назвал мрачной и почти трагической, хотя черты были теми же самыми.
Разумеется, мама ни о чем таком не задумывалась.
Свою красоту она использовала простейшим образом.
То есть, будучи женщиной здоровой и почти молодой – поскольку меня родила в девятнадцать лет, то есть находилась на середине четвертого десятка – непрерывно меняла поклонников.
Вернее, сожителей, которые появлялись у нас.
Если учесть, что все жили в одном помещении, то сильно распространяться о некоторых особенностях моей жизни не стоит.
Размеры нашей комнаты позволили до некоторой степени обособляться.
Мне выгородили двумя шкафами бессветный закуток у входа – справа от двери в углу.
Там поместились письменный стол с компьютером и кушетка, на которой я спала, большего не требовалось.
Я могла проскользнуть к себе и выбраться обратно незамеченной для большей части комнаты, у себя меня не было видно и я тоже не видела ничего.
Но шкафы, естественно, не доходили до потолка, и поэтому я слышала все: и разговоры и брань и ритмичный скрежет кровати и стоны.
Мама меня не стеснялась: в постели с мужчиной она забывала обо всем.
К тому же она выпивала – немного, но регулярно. Должно быть, общая любовь к спиртному в свое время свела их с отцом.
Ни один приходящий «отчим» не задерживался у нас дольше, чем на полгода.
Каждый из них, несмотря на ее очевидные внешние и внутренние достоинства, стремился найти женщину с более пригодными жилищными условиями – или хотя бы без детей.
Маму это не напрягало.
Она
Но когда я сделалась старше, то стала ей мешать. Это я ощущала чем дальше, чем сильнее.
Причем речь шла не о том, что мама начала меня стесняться. Все обстояло совсем наоборот.
Я стала мешать ей как женщина женщине.
Ведь, как уже говорила, развиваться я стало рано.
Я быстро поняла, что любой нормальный мужчина отличает женщину, которая занимается сексом, от девушки, которая им не занимается. Причем даже если женщине тринадцать лет, а девушке – сорок три.
Поэтому мамины кавалеры с определенного момента стали безошибочно распознавать во мне существо, с которым при условии договоренности допустимо все.
А мое тело, конечно, было более свежим, чем у мамы.
Едва в нашем доме появлялся новый мужчина, как я замечала взгляды, скользящие по моим ногам, пытающиеся проникнуть в вырез домашнего платья или выискивающие границу трусиков на моих ягодицах.
В начале пути я относилась к таким знакам неадекватно.
Точнее, адекватно образу нецелованной школьницы, какой я должна была быть.
Правда, дальше знаков внимание не шло – кроме одного случая, произошедшего, когда я училась в седьмом классе.
Мамы – которая работала не помню где – не было дома, а я собиралась в школу.
Стояло послеобеденное время: в тот год я начала учиться во вторую смену.
Сожительствующий с ней Михаил – не то шофер, не то экспедитор – был на больничном, тихо лежал на кровати и смотрел телевизор.
Он подгадал момент, когда я сняла домашнее платье и собралась натянуть школьное: возник в моем закутке и набросился зверем.
От неожиданности я сначала онемела и не оказала сопротивления.
Но потом пришла в себя.
Когда Михаил, держа меня одной рукой за оба запястья, второй расстегнул брюки, я извернулась и нанесла удар коленкой.
Опыт общения с мужчинами на тот момент у меня имелся.
Я любила секс, но никогда не позволяла ничего без моего согласия, умела сопротивляться и знала, куда надо бить.
Схлопнувшись, как телефон-раскладушка, претендент на мою недевственность выскользнул вон, а я принялась одеваться.
На самом деле этот Михаил мне в общем нравился.
Статный и красивый, он почти не пил.
И, надо сказать, я его понимала: выносить запах юной девчонки целыми днями и даже по ночам в «шаговойдоступности» при том, что с ее матерью ничего серьезного не связывает, было не лучшим испытанием для здорового мужчины.
Проведя полдня в неудобном старом лифчике, поскольку пришивать оторванную застежку к новому не было времени, я вспоминала эпизод.
И впервые думала, что мамины сожители тоже люди, равно как и я тоже человек.