Нигредо
Шрифт:
Потом Генрих снова поцеловал ее — раскрасневшуюся, взмокшую, возбужденную бегством и…
Близостью.
Да, теперь Марго понимала совершенно ясно.
Это было заложено в ее инстинктах, на подсознательном, глубинном уровне, и она не могла и не хотела противиться своей природе.
Поэтому отозвалась, подалась навстречу, сама обвивая его шею, сходя с ума от истомы, когда его ладони — еще несмело, боясь навредить, — ласкали поверх платья, и даже сквозь ткань, казалось, оставляли на коже ожоги.
— Едемте… ко мне, — шептала Марго,
— Нет, нет! За вашим домом… следят, — хрипло говорил Генрих. — Это все равно как… встречаться на Перетсплатце… слишком заметно… едемте в Бург!
— Во дворец…?
Окончание слова потонуло в треске корсетной шнуровки, и Марго отозвалась тихим стоном.
— Ротбург… может быть самым укромным местом, — сквозь пульсацию и жар доносились обрывистые слова, поцелуи жалили оголившуюся грудь. — Там много… тайных ходов… и немало потайных дверей. Томаш проведет… надежной дорогой.
— Мне все равно, — дрожа, отвечала Марго. — Только, прошу, быстрей! Я не хочу… не должна потерять… ни капли этой ночи!
Их тени, трепещущие и неприметные, скользнули за маленькую железную дверь.
Коридоры вились, сменяясь пустыми салонами. Статуи следили бездушными глазами. В углах перешептывались призраки ушедших королей.
Какое ей дело до мертвецов?
Марго жила! И торопилась выпить до дна подаренную ей ночь.
Они ввалились в комнату, изнемогая от желания, целуясь до сладостной дрожи. Упав спиной на кушетку, Марго выскользнула из платья, как из кокона, и сначала почувствовала себя уязвимой и голой, а потом — свободной и настоящей. И, наконец, с восторгом раскрылась перед Генрихом, впуская его в себя…
…словно шагнула за край и, наконец, обрела крылья.
Больше никакой пропасти. Ни страха, ни стыда. Пусть вечно длится пьяная и сладкая ночь. Пусть бьются и умирают мотыльки. Уж так заложено в их глупой природе — упрямо стремиться к огню.
И достигать цели.
7.2
Ротбург, приватный салон кронпринца
Марго проснулась, как просыпаются от похмелья, мучимые жаждой и стыдом. Сквозь портьеры проглядывало пепельно-серое утро, по комнате гуляли сквозняки. Поджимая зябнущие ноги, она тихо прошла к столу, плеснула в стакан воды и осушила жадно и торопливо.
Тишина угнетала.
Угнетали каменные стены, прячущиеся за красным шелком, громоздкая и вычурная мебель, картины в тяжелых рамах и бабочки, бабочки, бабочки…
Аккуратно спрятанные под стекло, пронумерованные и подписанные — жизнь, законсервированная на пике своего расцвета.
Марго не покидало ощущение, будто она одна из них.
«Поздно, дорогая, — шепнул покойный барон. — Ты стала очередным экземпляром в чужой коллекции»
Она не ответила, но принялась одеваться: тихо-тихо,
Он все равно попросит ее уйти, как всех, кого приводил сюда или с кем веселился в салоне на Шмерценгассе, так зачем оттягивать неизбежное? Пожар отбушевал и оставил после себя лишь пепел.
Марго закусила губу и наткнулась взглядом на голый оскал черепа. От неожиданности перехватило дыхание, и тут же за спиной послышался тихий голос:
— Несчастный Йозеф напугал вас?
Она обернулась, подхватив взметнувшиеся юбки. Кронпринц стоял у кушетки, небрежно запахивая халат. Темные полы порхнули и обвили его, заключив в кокон. Марго сглотнула комок и переспросила:
— Йозеф?
— Эта голова, — он указал на череп.
— Вы знали его?
— Нет. Я не знаю ни его настоящего имени, ни кому он принадлежал. Но мне нравится думать, что это был такой же несчастный, как и все мы, — пройдя к столу, кронпринц коснулся полированной кости, провел пальцем, затянутым лайкой, вдоль безгубого рта. — Смотрите, он умер молодым. Судя по зубам, ему было едва ли больше тридцати. Мне нравится думать, что у него была пустая жизнь, утомительные обязанности, скверная жена и, возможно, он тоже мучился мигренями. А теперь ничего этого нет… Разве не утешительно?
Он улыбнулся, но сейчас же посерьезнел и пригвоздил Марго пугающе тяжелым взглядом.
— Вы собирались сбежать, не так ли?
Пепел, осевший на дне ее сердца, вдруг подхватило сквозняком и бросило к горлу. Она поперхнулась, накрыла ладонью рот.
— Ваше вы… сочество, — голос глухой, хриплый, не ее. — Простите, но…
— Почему вы хотите уйти? — отрывисто осведомился он. — Сбежать, как сбегают все? Вы боитесь меня?
— Нет! — воскликнула Марго.
— Жалеете о ночи со мной?
— Нет, ваше высочество! Дело не в том!
Марго оперлась ладонями о гладкую поверхность стола. Напряженные мышцы гудели, губы еще помнили поцелуи — восторженно-пьяные и шальные. Так трудно уйти, когда хочешь остаться. Так трудно остаться, когда принуждают к этому.
— Я не хочу быть обузой вам, — заговорила она, избегая встречаться с ним взглядом. — Я благодарна за все… за то, что произошло… что вы сделали для меня. Я буду помнить эту встречу, и благодарить судьбу за возможность быть… к вам так близко. Я лишь хотела просить вас о возможности уйти самой, прежде чем вы сами прикажете…
— Не прикажу. Я хочу, чтоб вы остались, Маргит.
И снова этот отрывистый тон, и хмурая складка между бровями. Стоял, с силой сжимая череп — еще немного, и треснет полированная кость.
— Ваше высочество, не думаю, что должна…
— Можете просить взамен, что угодно!
— Просить?
Бросило в дрожь. Стены плыли, сливались в пестрый ручей, в котором теперь барахталась Марго. Воздуха не хватало, не хватало сил справиться с течением, и взгляд Спасителя казался холодным и злым, как взгляд фон Штейгера.