Ничто
Шрифт:
Пока Эскильдсен разглагольствовал по поводу нашего странного поведения, продолжавшегося с августа месяца, я обернулась и взглянула на Софи. Вряд ли я осудила бы ее, если бы она в тот момент взяла и все рассказала. Но она этого не сделала. Софи сидела неподвижно, лицо все белое, как гробик малыша Эмиля в его первозданном виде, но все равно спокойная и даже собранная — такими мне представлялись святые, идущие на смерть.
Я вспомнила, как все начиналось, и о том, что сидящий на сливовом дереве Пьер Антон по-прежнему кричал нам вслед утром и днем, когда мы проходили мимо Тэрингвай, 25.
— У шимпанзе почти такие же мозг и ДНК, как у нас, — проорал он вчера, перескакивая с ветки на ветку. — Ничего особенного в том, чтобы быть человеком, нет.
А сегодня утром он заявил:
— На земле живет шесть миллиардов человек. Это слишком много. Но к две тысячи двадцать пятому году будет восемь с половиной миллиардов. Лучшее, что мы можем сделать для будущего планеты, — это умереть!
Должно быть, он все это узнал из газет. Не знаю, зачем вообще собирать все эти сведения, обнаруженные другими. Ведь их достаточно, чтобы любой еще не повзрослевший и не открывший что-то для себя человек пал духом. Но взрослые обожают собирать сведения, чем больше, тем лучше, и наплевать, что это знания других людей и все черпают их лишь из книг и газет. Да, Софи молодец, что собрала волю в кулак. Все-таки что-то имело смысл, хотя это что-то и являлось чем-то, чего необходимо было лишиться.
Я точно не знаю, что произошло тем вечером, когда Большой Ханс помог Софи отдать невинность. На следующий день на вершине кучи смысла виднелся лишь клетчатый носовой платок с каплей крови и какой-то слизью, а Софи как-то странно ходила, словно ей было больно передвигать ноги. Тем не менее вид у нее был гордый и неприступный, а Большой Ханс бегал вокруг, пытаясь ей всячески угодить.
— Наверное, хочет сделать это снова, — прошептала мне на ухо Герда и хихикнула, совсем забыв, что, вообще-то, не разговаривает со мной из-за всей этой истории с Малюткой Оскаром.
Я не ответила, но позже попыталась выудить из Софи, что там случилось и как все прошло.
Она ничего не хотела рассказывать. Просто ходила с таким видом, словно постигла какую-то тайну, которая, правда, была ужасной, но, несмотря на это, дала ей ключик к чему-то важному.
Важному? Еще более важному? Самому важному?
Прежде чем показать кучу Пьеру Антону — если он пообещает больше не сидеть на сливовом дереве и не кричать нам вслед, — внести свой вклад осталось троим: Благочестивому Каю, Красотке Розе и Ян-Йохану.
Софи выбрала Благочестивого Кая. Он должен был принести «Иисуса на Кресте».
XIV
«Иисус на Кресте» был не только всемогущим Богом Благочестивого Кая, но и святыней церкви Тэринга, а сама церковь была самым святым местом, какое вообще имелось в Тэринге. Таким образом, «Иисус на Кресте» был самой святой святыней, которую мы только могли вообразить — если, конечно, верили во все это. А может, он был святыней независимо от того, во что мы верили.
«Иисус на Кресте» был статуей, которая располагалась на стене сразу за алтарем, пугала маленьких детей и приводила в волнение
Ему понадобится помощь.
Помощь твоя. Помощь наша. Помощь — это мы.
Я снова взяла с собой карты на лесопилку — на этот раз колоду с клоунами на рубашке. И мы снова тянули жребий.
Теперь самые старшие карты вытащили Рикке-Урсула, Ян-Йохан, Ричард и Майкен. Они должны были помочь Благочестивому Каю, хотя он и продолжал настаивать на том, что это невозможно, этого делать нельзя ни в коем случае. Однако он немного смягчился, когда Ян-Йохан сказал, что Кай знает код замка и может приходить на лесопилку и молиться «Иисусу на Кресте», когда ему только захочется. А еще, что мы, конечно, вернем Иисуса церкви, как только сделаем все, что нужно.
Сама я в этом не участвовала, но Рикке-Урсула без шести синих косичек рассказала мне в понедельник утром на уроке музыки — в это время все слушали Бетховена, который заглушал тихий голос Рикке-Урсулы, — что все пошло совсем не по плану.
Как и было условлено, Благочестивый Кай после поздней воскресной службы спрятался в церкви. Когда люди разошлись, церковь закрыли и воцарилась тишина, к дверям явились Ян-Йохан, Ричард и Майкен. Они постучали сначала трижды коротко, потом трижды долго, и Благочестивый Кай пустил их внутрь. Но тут все пошло кувырком.
Сперва Благочестивый Кай разрыдался.
Это случилось, когда остальные, миновав аналой, скрылись за алтарем. Кай разревелся и стал так умолять, что пришлось его оставить. Майкен вынуждена была остаться с Каем, чтобы тот не смылся. И сколько она ему ни повторяла, что никогда не видела в телескоп ни Иисуса, ни Господа Бога, а искала она, как, впрочем, и другие великие астрофизики на нашей планете, ой как долго, — это не помогало. Благочестивый Кай просто зажимал уши руками и рыдал так громко, что не слышал ее слов, поэтому в конце концов Майкен сдалась. Еще и потому, что боялась, как бы его завывания не долетели до кого-нибудь за пределами церкви.
В это время Ян-Йохан с Ричардом пытались отсоединить от стены «Иисуса на Кресте» из розового дерева.
Однако тот был прикреплен намертво, и как бы мальчишки ни тужились, он не поддавался. Затем к Иисусу подошла Рикке-Урсула. Она положила руку на его пригвожденную, обагренную кровью ступню, и тут ее словно обожгло. Рикке-Урсула вынуждена была признать, что, хотя и не верила в эту ерунду, все равно здорово испугалась. Церковь показалась необыкновенно пустой и бесконечной, а потом вдруг почудилось, будто фигура Иисуса ожила. Очень медленно, без чьей-либо помощи Иисус со скрежетом заскользил вниз по стене, приземлился на пол с глухим звуком, и у него сломалась нога — именно та, которую только что потрогала Рикке-Урсула.