Нездешний дом

Таубер Екатерина Леонидовна

«То еле слышное“ спасибо”…»

То еле слышное «спасибо» За лучшие земные дни, (Сквозь задыхание и хрипы, когда мы все одни, одни…) На койке в нищенской больнице, Я вечно в сердце сберегу. Пусть мне оно еще приснится На том иль этом берегу.

«Есть дни, когда всего дороже…»

Есть дни, когда всего дороже В давно минувшее вглядеться, На

зов откликнуться дорожный Ответным зовом в новом сердце. Враги? — Их нет и не бывало! Друзья? — Но с целым миром в дружбе Теперь подходишь к перевалу, У всех и у всего на службе.

«Смириться, до конца принять…»

Смириться, до конца принять И отреченья благодать, И скорби посланную милость. Она свечою засветилась В сырых пещерах катакомб. Туда прийти, как в тихий дом Из коридоров Колизея, Очнувшись, до конца трезвея…. И там, где каменный алтарь, И знаки рыб окрест, как встарь, С гонимыми соединиться, Перенестись — ведь нет границы!

«Тот лай собак по вечерам в деревне…»

Тот лай собак по вечерам в деревне, Курчавый дым из закоптелых труб, Твердят душе еще о жизни древней, О верности забытой рук и губ; О сдержанных обетах, о величьи Единственной, несрочной и живой… О всех, о всех, не знавших безразличья До старости, до грани грабовой.

«Ложатся спокойные важные тени…»

Ложатся спокойные важные тени. Тропинка. Затерянный след. На каменных, треснувших, древних ступенях Вечерний торжественный свет. Кто жил в этом доме? Распахивал ставни? Ждал из лесу стадо назад? Как нежно звенели копытца о камни, Летел колокольчиков град. Веками все крепко и прочно стояло И прадед для правнуков строил дома И тешился мыслью: начнется сначала — Любовь. Примиренность. Зима. Мне больно, что этого больше не стало, Что скоро придут этот дом сломать…

«Лицо — послушная глина…»

Лицо — послушная глина. Всю жизнь мы лепим себя, Пленясь образцом старинным В большой мастерской бытия Иль вовсе ничем не пленяясь, Лишь глядя со стороны, Как ты или я меняюсь От этой до той весны. Пока то любовь, то злоба, — Как будто взмахом резца, — Кладет отпечаток до гроба В улыбку, в морщины лица. Когда же года и потери Источат, изрежут лик, — Смерть —

мастер среди подмастерьев — Положит последний штрих.

«Окно выходило в чужие сады…»

Окно выходило в чужие сады, Закаты же были, как вечность, ничьи — Распахнуты Богом для всех. И думал стоявший в окне человек: «Увянут сады, но останется крест Оконных тоскующих рам И крест на могиле твоей и моей, Как память страданья, как вечная дверь В распахнутый Богом закат».

«Остановка в пути. Тишина…»

Остановка в пути. Тишина. Или поезд наш в поле забыли? Или снова отсрочка дана? О, как много мучительных «или»! По откосам ромашки цветут, Много птиц, как когда-то в ковчеге… Может быть, уцелеем мы тут И колеса крестьянской телеги Повезут по зеленой меже На окраину гнева и мести, Если только не поздно уже И не ждет за околицей вестник.

«Стихи пришли некстати, на ходу…»

Стихи пришли некстати, на ходу Меж чинных заседаний, конференций. Они как вязкий пряник на меду, — И радуешься кашлю, инфлюэнце, Чтоб только дома н адолго засесть, Смотреть в окно, где навалило снегу, И радоваться. А чему? — Бог весть. Быть может, ритма санного разбегу, Иль воробьям, друзьям, озорникам, Что все садятся рядом, на мимозу. А святки медленно подходят к нам, Чуть разрумянившись с морозу.

«Хмурой осенью или зимой…»

Хмурой осенью или зимой Провожали часами домой И читали стихи в подворотне, Сотни раз повторенные, сотни. И от тех обреченных стихов — От Пандориных страшных даров, — Сердцем странствовали впустую Сквозь отчаяние и поцелуи.

«Вечной памятью — только имя…»

Вечной памятью — только имя, (Как просторов родных печать), Да глаза голубые… С другими Разве можно эти смешать! Захлестнуло чужое море, Обезличил чужой язык. Лишь в расшитом крестом узоре, В дикой пляске, песне — на миг Промелькнет… И опять впустую Жизнь влачится, как серый дым. А порою — на мостовую С небоскреба: в соблазн другим… То Россия томит, бунтуя, Бесполезным наследьем твоим.