Неясный профиль
Шрифт:
Я проснулась, по-прежнему ощущая в себе энергию и силу воли, и с чувством, что для меня начинается новая жизнь, отправилась на свидание. Алан был уже там, перед ним стояла чашка кофе, он поднялся мне навстречу, подвинул столик и помог мне снять пальто – все очень непринужденно. Быть может, мы еще помиримся? Может, эти бредовые три недели, да и все три года наваждения мне приснились? Может, в конце концов, этот молодой человек напротив меня – чисто выбритый, в темном костюме, с приятными манерами – наконец-то меня поймет?
– Алан, – сказала я, – я много думала и решила пожить одна. Я нашла работу и квартиру и думаю, так будет лучше для нас обоих.
Он вежливо кивнул. Вид у него был немного сонный.
– А что за работа? – спросил он.
– В одном искусствоведческом журнале, редактором там – друг Алена Малиграса. Знаешь, Ален был очень мил.
Слава богу, об Алене ему можно было говорить. Тот был староват
– Замечательно, – сказал он. – Быстро ты устроилась… или давно задумала?
– Просто повезло, – необдуманно сказала я, – даже дважды. С жильем и с работой.
Он становился все более сонным, все более добродушным.
– У тебя большая квартира?
– Нет, – сказала я, – спальня и что-то вроде гостиной, зато спокойно.
– А наша квартира, что мне с ней делать?
– Это зависит от тебя. Останешься ли ты в Париже или вернешься в Америку.
– А тебе бы как хотелось?
Я заерзала на стуле. Я ждала Отелло, а передо мной был Мальчик с пальчик.
– Это тебе решать, – робко сказала я. – Твоя мать, наверно, скучает по тебе.
Он засмеялся веселым молодым смехом, в котором я долго не улавливала ничего подозрительного.
– Моя мать играет на бирже или в бридж, – сказал он. – И что я скажу ей, если вернусь один?
Я наклонилась к нему и осторожно положила руку ему на рукав.
– Скажешь ей, что наша жизнь не сложилась. Не обязательно сразу же говорить ей о разводе.
– А еще я скажу, – сказал Алан, и голос его уже не был сонным, он стал резким и пронзительным, – еще я скажу, что позволил отвратительному богатому старику увезти мою жену. Бог свидетель, Жозе, у тебя были любовники, но, насколько я знаю, раньше ты выбирала покрасивее. В жизни не видел ничего более мерзкого, чем твое бегство с этим карикатурным старикашкой и его гориллой-шофером. Он давно твой любовник?
Начинается. Этого нужно было ожидать. Это будет всегда.
– Все совсем не так, – сказала я. – И ты прекрасно знаешь, что все совсем не так.
– Тогда каким чудом ты нашла работу – ты ведь ничего не умеешь делать? И квартиру – ты ведь никогда в жизни сама не устраивала своих дел? Ты исчезла без единого франка, а через два дня ты устроена, при деньгах, ты торжествуешь. И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Ты что, смеешься надо мной?
Мужчина, который сидел за стойкой около нас и спокойно пил пиво, постепенно стал отодвигаться от нашего столика. Теперь он был у другого конца стойки и смотрел на нас, и бармен смотрел, и я поняла, что Алан говорит слишком громко. Я настолько привыкла к взрывам его голоса, как и к его шепоту, что не замечала уже, когда он переходит границы. Он смотрел на меня со злобой, граничащей с ненавистью. Вот к чему мы пришли. И вдруг мои маленькие планы, похвальное честолюбие, новая жизнь – все показалось мне ничтожным, беспочвенным и насквозь фальшивым. Вот она, правда, – это оскорбленное, униженное, отчаявшееся лицо, которое так долго было для меня лицом самой любви.
– Я найду тебя, – сказал Алан. – Я не оставлю тебя в покое, ты никогда не избавишься от меня. Ты не будешь знать ни где я, ни что со мной, но я всегда буду появляться в твоей жизни, когда ты уже будешь думать, что я тебя забыл. И все тебе испорчу.
У меня было впечатление, что он и впрямь наводит на меня порчу. Мне стало страшно, но потом я очнулась, снова увидела стены кафе, лица посетителей, голубой мазок холодного неба за окном. Я схватила пальто и опрометью бросилась вон. На мгновение я забыла, где живу, кто я и что нужно делать – только бы унести ноги как можно быстрее и как можно дальше от зловещего кафе. Я взяла такси, назвала площадь Звезды и, только когда мы пересекли Сену, пришла в себя, попросила развернуться, и мы возвратились на улицу Бургонь.
Добрых полчаса я отлеживалась на кровати, слушая только стук собственного сердца, разглядывая цветы на обоях и стараясь дышать ровно. Потом сняла телефонную трубку и позвонила Юлиусу. Он заехал за мной, и мы отправились обедать в тихий ресторанчик, где он рассказывал мне о своих делах. Меня это не особенно интересовало, но мне стало гораздо лучше. Впервые я позвала Юлиуса сама, но сделала это почти машинально.
Два месяца спустя я ужинала в фойе Оперы после выступления русской труппы и, удобно расположившись между Юлиусом А. Крамом и Дидье Дале, слушала болтовню оживленной группы парижских балетоманов. Когда подали десерт, к позорному столбу уже были пригвождены один писатель, два художника и четыре или пять частных жизней.
Дидье Дале, сидевший рядом со мной, слушал молча. Ему были противны эти судилища, и за это я его любила. Это был высокий, рано состарившийся молодой человек, очень обаятельный, но всю жизнь любивший очень красивых, очень жестоких и очень юных мужчин. Их никто никогда не
Моя упорядоченная жизнь все больше нравилась мне. Журнал, несмотря на слабенький тираж, весело барахтался. Главный редактор, Дюкро, благоволил к моим статьям, и все мое время проходило в беготне по выставкам и мастерским художников, которые то приводили меня в восторг, то нервировали, но, как бы то ни было, я с удовольствием бросалась в поток шизофренической, мазохистской, но порой увлекательной болтовни этих фанатиков живописи. Материально для человека, не привыкшего считать деньги, я устроилась вполне пристойно. Надо сказать, мадам Дюпен, моя хозяйка, несмотря на крайне алчное выражение лица, вела себя как ангел. Ее прислуга занималась бельем, химчисткой, делала для меня кое-какие покупки – и все это за такую же смехотворно малую цену, как и за жилье. Такая квартира стоила раза в три дороже, чем платила я, и это не переставало меня удивлять, когда я смотрела на хищный рот и загребущие руки моей хозяйки. Проблема моего гардероба была решена или почти решена благодаря мадам Дебу: та была в хороших отношениях с директором магазина «Готовая одежда» – я бы назвала его «Готовы дать одежду взаймы»; в этот магазин я могла пойти в любое время и выбрать для вечера то, что мне нравится, не потратив ни единого су. Модельер уверял меня, что это делает ему рекламу, однако, отнюдь не будучи звездой первой величины, я плохо понимала какую. Допустим, объяснением могло служить то, что меня сопровождал Юлиус А. Крам – так нет, ни одна газета никогда не упоминала ни о нем, ни о его состоянии.
Через день я проводила вечера с Юлиусом А. Крамом и его оживленной компанией. В другие дни встречалась со своими друзьями или сидела дома одна, погрузившись в пространные эссе по живописи, потому что постепенно начала принимать себя всерьез, и мысль о том, что когда-нибудь я смогу помочь какому-нибудь художнику или даже сама открою в ком-нибудь из них большой талант, казалась мне вполне возможной. А пока я писала незначительные, обычно хвалебные статейки о незначительных, зато симпатичных художниках. Иногда со мной заговаривали о моих статьях, и тогда я испытывала некоторую гордость. Хотя нет, я преувеличиваю, просто мне было приятно, что я, которая всегда вела абсолютно бесполезную жизнь, могу помочь кому-то помимо любовных отношений. Однако у меня не было необходимости оправдываться в собственных глазах: годы беспечных скитаний по пляжам вместе с Аланом никогда не вызывали у меня чувства вины – пока я любила его. А вот когда любовь прошла и он это понял, моя жизнь превратилась в сплошное несчастье – несчастье, которого я стыдилась. Во всяком случае, наш брак кончился слишком жестоко и страшно, чтобы я могла представить себе счастливую жизнь с кем-то другим. Неопределенная деятельность в журнале придала моей жизни иную направленность, иную окраску. Иногда, в доверительных беседах, я говорила об этом с Юлиусом, и он меня одобрял. Он ничего не понимал в искусстве и не интересовался им, сознаваясь в том без гордости, но и без стыда, и я, после целого дня разглагольствований, встречаясь с ним, даже отдыхала. За эти два месяца Юлиус сумел внушить мне доверие. Он всегда был тут как тут, когда мне хотелось с ним поговорить, он везде бывал со мной, не давая ни малейшего повода подозревать близость между нами, и, наконец, в силу полного непонимания его натуры, я находила его чрезвычайно честным. Правда, временами я ловила на себе его взгляд, вопросительный, настойчивый, но тогда я просто отворачивалась. Жила я одна. Алан был еще слишком близок, хотя и вернулся в Америку. И если я три вечера подряд приводила к себе одного молодого критика, это была случайность, и только. Наверно, в те ночи мне было просто страшно: прожив годы с мужчиной, засыпая и просыпаясь рядом с ним, потом просыпаешься иногда в темной комнате с горьким удивлением, не слыша рядом с собой чужого дыхания.