Неясный профиль
Шрифт:
– Я знаю Юлиуса двадцать лет, – сказала она, – в нем всегда было развито чувство приличия. Он не хотел, чтобы все это было похоже на похищение, на какую-то тайну, и поэтому позвонил мне.
Мадам Дебу была великолепна, в духе «Трех мушкетеров». Приняв мое молчание за благодарность, она продолжала:
– Это ничуть не расстроило мои планы. Мне предстоял убийственно скучный обед у Ласеров, и я была счастлива оказать вам обоим маленькую услугу. Где вход в этот сарай? – прибавила она оглушительно, поскольку и в самом деле было довольно прохладно для ее замшевого оливкового костюма, и тут, как по волшебству, дверь открылась, в проеме появился меланхоличный дворецкий, и мы прошли в гостиную.
– Здесь довольно мрачно, – сказала она, окинув комнату взглядом. – Напоминает Корнуолл.
– Я никогда не была в Корнуолле.
– Вы никогда
Высказавшись, она села, уставилась на меня, заявила, что я плохо выгляжу, и добавила: ничего удивительного. Она-де всегда считала Алана крайне странным. Впрочем, весь Париж считал его таковым. И, поскольку она была дружна с моими родителями, она очень беспокоится за меня. Я с удивлением слушала весь этот поток откровений, ибо понятия не имела, что она была знакома с моими родителями. И когда в заключение она сообщила, что я вернусь вместе с ней и она предоставит мне пристанище – квартиру одной из своих невесток, уехавшей в Аргентину, – я послушно кивнула.
Решительно, Юлиус А. Крам не переставал меня удивлять. У него было все: шоферы-гориллы, частные детективы, преданные секретарши, невесты-аристократки и даже дуэнья – прямо как в рукаве у фокусника. И какая дуэнья! Женщина, считавшая себя вправе вершить и добро и зло, столь же неприятная, сколь элегантная, короче, одна из тех, о которых говорят «безупречная». И надо же было Юлиусу А. Краму сделать так, что она заметила мое существование и соблаговолила принять в нем участие. В конце концов, кто я для нее? Возможно, она и была знакома с моими родителями до войны, но юность моя прошла далеко от этих мест, потом я жила в Америке, откуда вернулась в сопровождении элегантного молодого человека по имени Алан, о котором она знала только, что он богат, что он американец и притом немного странный. То, что Юлиус вдруг взял и влюбился в меня, было не так уж важно. Она еще посмотрит, сделать меня своей придворной дамой или жертвой.
Юлиус прибыл в указанный час и, казалось, был в восторге, увидев двух женщин, болтающих в углу у камелька. Он горячо поблагодарил мадам Дебу, и я таким образом узнала, что ее зовут Ирен, а на меня посмотрел торжествующим взглядом человека, который действительно все продумал. Мы поговорили о том о сем, то есть ни о чем, с тактом, присущим воспитанным людям, которые уселись за обеденный стол. В самом деле, можно подумать, что появление тарелки, прибора и закусок обязывает цивилизованных людей к определенной сдержанности. Зато как только мы встали из-за стола, чтобы снова сесть в гостиной за чашечкой кофе, темой разговора тут же стало мое будущее. Временно я буду жить на улице Спонтини, в квартире невестки Ирен; адвокат Юлиуса, мэтр Дюпон Кормей, свяжется с Аланом, а в следующую субботу мы пойдем на великолепный бал, который дает в Опере «Общество помощи одиноким старикам и преступникам», или что-то в этом роде. Они говорили обо мне как о малом ребенке, а я слушала с недоверием и каким-то веселым удивлением, постепенно перераставшим в беспокойство. Значит, я и есть та самая хрупкая молодая женщина, безоружная, очаровательная, не способная нести ответственность ни за что, о которой им надлежит заботиться? Есть люди, и я из их числа, которые в каждом человеке пробуждают родительский инстинкт, инстинкт защитника. Родители эти быстро начинают надоедать, даже раздражать, от них этого не скрывают, но это ничего не меняет в их предназначении: они становятся родителями неблагодарного ребенка – и все тут.
Скоро мы отправились в Париж, покинув дом-крепость с меланхоличным дворецким, и около пяти часов я уже сидела в маленькой гостиной невестки мадам Дебу, терпеливо ожидая, пока шофер Юлиуса привезет мне из дома кое-что из одежды (из дома, ставшего отныне пагубным местом, клеткой, западней, где свирепствовал Алан, мой странный муж, и куда я больше никогда не войду). В восемь часов, расстроив все планы Юлиуса А. Крама и мадам Дебу, предполагавших небольшой дружеский ужин на десять персон в новом ресторане на левом берегу, я вышла из дома и долго гуляла под дождем, в конце концов найдя пристанище у своих друзей Малиграсов, милой пожилой пары, с давних пор привыкшей к моим внезапным появлениям. Я мирно выспалась у них, а к полудню следующего дня вернулась на улицу Спонтини, чтобы переодеться. Это была моя первая выходка, и на нее посмотрели
За завтраком, который состоялся после моего возвращения в «отчий дом» и проходил в грозовой атмосфере, мне все-таки удалось заставить выслушать собственное мнение относительно моего будущего. Я хотела найти квартирку и какую-нибудь работу, чтобы оплачивать жилье и пропитание. Мое упрямство, видимо, заинтересовало мадам Дебу, поэтому она сочла своим долгом присутствовать на этом завтраке. Она теребила кольца на руке и то и дело тяжело вздыхала, Юлиус же смотрел на меня в изумлении, будто мои скромные требования были набором несусветной чепухи. Ален Малиграс, мой старый друг, предложил мне попробовать устроиться в один журнал, главный редактор которого был его хорошим знакомым, – журнал этот занимался в основном музыкой, живописью и вообще вопросами искусства. Это скромный журнальчик, платить мне будут, видимо, довольно мало, но мои смутные познания в области живописи могут там хоть на что-нибудь сгодиться. Кроме того, он постарается устроить меня корректором в издательство, где он работает, и это хоть немного укрепит мой бюджет. Мадам Дебу вздыхала раз от раза все тяжелее, но вид у меня был упрямый, я ускользала от них, во всяком случае, от Юлиуса, и тогда она прибегла к дипломатии.
– Боюсь, моя девочка, – сказала она печально, – что с такой работой, безусловно очень интересной, далеко не уедешь. Я имею в виду в денежном отношении. С другой стороны, – продолжала она, обращаясь к Юлиусу, – если она решила быть абсолютно независимой, – это слово она произнесла непередаваемым тоном, – не надо ей мешать. В наше время молодые женщины сплошь подвержены этой мании – все рвутся работать.
– В моем случае это скорее необходимость, – сказала я.
Она открыла было рот, но осеклась. Я знала, о чем она думала: «Ах вы, маленькая дурочка, жалкая лицемерка, ведь за вами стоит Юлиус А. Крам…» Она уже была готова сказать это вслух, но мой взгляд, а может быть, смутный испуг на лице Юлиуса дали ей понять, что все не так просто. Пролетел тихий ангел, или, вернее, стая демонов, и в разговор вступил Юлиус:
– Я вас прекрасно понимаю. С вашего позволения я поручу одной из моих секретарш подыскать для вас маленькую однокомнатную квартирку. Чтобы вы спокойно могли встречаться с вашими коллегами из того журнала или с кем-нибудь еще. А пока, я полагаю, вы можете пользоваться гостеприимством Ирен, раз уж она вам его предлагает.
Я молчала, и у него вырвался принужденный смешок.
– Долго ждать не придется, уверяю вас, моя секретарша очень энергична.
Несколько сбитая с толку, я согласилась.
Впрочем, Юлиус не лгал, его секретарша действительно была энергичной. Уже на следующий день она предложила мне посмотреть на улице Бургонь двухкомнатную квартирку окнами во двор, которая сдавалась за смехотворно низкую цену. Секретарша была высокая молодая блондинка в очках, с виду безропотная. Когда я выразила восхищение ее – и в самом деле ее – находкой, она бесцветным голосом ответила мне, что это входит в ее обязанности. В тот же день, после обеда, я уже сидела в кабинете Дюкро, редактора того самого журнала. Я и не знала, что Ален Малиграс пользуется таким влиянием в Париже: к моему удивлению и радости, Дюкро, задав несколько вопросов и рассказав о том, что мне надлежит делать, тут же принял меня на работу и положил приличное жалованье. Я помчалась благодарить Алена Малиграса, который, впрочем, тоже удивился, но был доволен не меньше, чем я. Решительно, мне везло. Я покинула улицу Спонтини и в тот же вечер переехала на новую квартиру. Облокотившись о подоконник, я разглядывала с третьего этажа маленький цветничок в глубине двора, слушала симфонию Малера по радио, любезно предложенному хозяйкой, и дивилась себе – находчивой, независимой и совершенно свободной. В свое оправдание могу сказать только, что от рождения была очень наивной, такой и осталась.
Войдя в новый образ, я позвонила Алану. Он ответил спокойным тихим голосом, что удивило меня. Я предложила ему встретиться на следующий день около одиннадцати, но, когда он сказал: «Да, конечно, я буду ждать тебя здесь», – наотрез отказалась. Я теперь чувствовала себя женщиной с головой, из тех, что глядят со страниц дамских еженедельников – они чудесным образом лишены нервов и умело создают райскую жизнь мужу, детям, начальнику и консьержке. Короче, сей пленительный образ, видимо, придал решимости моему голосу, потому что Алан уступил и согласился встретиться в старом кафе на улице Турвиль.