Невыдуманные истории
Шрифт:
этому пару тонн знаменитой песчано-соляной смеси — ого-го-го! Вместо гордости мизансцена
вызывала недоумение. Снега почти не было.
У подножия вождя, там, где обычно томятся в ожидании романтики с розой в руке, мерзли
человек сорок молодых мужчин. Двадцать в синем и столько же в черном. Те, что в черном, отгородились от синих колючей проволокой. Я подошла ближе. Проникаться.
На проволоку были нанизаны белые листки с фамилиями.
— Что это за списки? —
— Списки людей, уничтоженных советской властью! — без запинок отчеканил улыбчивый
юноша в черной кепке.
Я вычитала имя из середины листа: Гольденберг Моисей Натанович. Зашла за изгородь.
Женщин там не было совсем, стало неуютно.
— Скажите, кто такой Гольденберг Моисей Натанович?
— Не знаю, еврей какой-то, — ответил парень.
Другой рассказал мне, что у нас все очень плохо. Что в стране демографический кризис, и
поэтому арабов и негров надо выгнать из Украины. Я подумала, молодой 27-летний парень
вопросы демографии мог бы решать другим, более практическим путем, но промолчала. Они
говорили о красном терроре, о чистоте нации, о радикальных решениях. Говорили тихо.
Вообще было тихо. Юноши разбрызгивали на деревянные опоры под «колючку» черную
краску из баллончиков. Воняло краской.
Я почему-то вспомнила запах. Запах пирожных. Заварных. Папа всегда мне их покупал на
праздник. Громко играла музыка. Было очень много людей, и все шли куда-то, и голос гремел, мне казалось, с неба: «Слава Коммунистической партии Советского Союза!» И все кричали:
«Слава!» Папа держал меня за руку. Крепко. Не помню, откуда и куда мы шли, не помню
зачем. Помню только ощущение отца рядом. Проходящим мимо детям хотелось показывать
язык и ехидно говорить: «А я с папой!» Мама на демонстрации не ходила и пыталась не
пускать меня. Язвительное замечание: «Пойдете вслух родину любить?!» до меня не доходило, очень хотелось побыть с отцом, рука в руке… Понимание того, что с Родиной что-то не так, появилось тогда, когда мама сменила нам, двум дочерям, фамилии. С папиной еврейской на
свою русскую. Выросшая, я вернула фамилию обратно.
От вождя мирового пролетариата я побрела на другую площадь, к тем, кто «выносит
холодильник». (Кого скульптура олицетворяет на самом деле, в Харькове, пожалуй, знают
только преподаватели истории). Там, перед обшарпанными телами когда-то боевых танков, собирались люди под красными флагами, точнее сказать, знаменами.
Я пошла пешком по Сумской, чтобы проникновение было настоящим. У меня замерзли руки
и перестала писать ручка.
Маршрут «Вождь — ломбард»
синем. Блокнот я не прятала, поэтому хранители общественного порядка узнавали во мне
союзника и даже подмигивали. Вообще, духовное единение милиции и журналистов на всяких
митингах-пикетах-праздниках очевидно. События, когда и те, и другие могут сказать о себе
обобщенное «мы». Видите, возле людей с транспарантами болтаются замерзшие и
безыдейные?! Так это мы — участники поневоле. Ой, по работе.
Милиции было действительно много, возле театра Шевченко я услышала диалог мужчины и
женщины, которые выходили из машины, с недоумением озираясь по сторонам:
— Слушай, а шо ментов стока, кошмар?!
— Не знаю, может, президент опять приперся.
— Та был же на днях!
— Гы-гы, зажигалку забыл, вернулся.
У ломбарда собралось человек двадцать стариков. Несколько бабулек держали красные
флажки с серпом и молотом. Худощавый дедушка нес на длинной палке выцветший портрет
молодого Ульянова. Люди в синем здесь были, но держались особнячком, ближе к танкам.
Играло какое-то подобие музыки. Один старичок к допотопному проигрывателю приставил
мегафон, получилось что-то типа динамика. Скрипящая и хрипящая мелодия звучала
препротивно.
— Девушка, что вы там записываете?! — подскочил ко мне бойкий пенсионер в серой
фуфайке.
— Вы не волнуйтесь, я из газеты, — как можно мягче произнесла я.
— Какой? — он нахмурил брови.
— MediaPost, — сказала я внятно, с улыбкой и даже с нежностью.
— Ну, ладно, пишите, — помолчав несколько секунд, позволил дед.
Его снисходительность меня растрогала. Писать на самом деле было нечего. Кроме
ощущений. Но их я не записываю. Несколько пожилых женщин, закутанных в платки, стояли
кружком и оживленно беседовали, размахивая руками.
Я подошла ближе. Проникаться.
— А помните?!
Эта фраза звучала то от одной, то от другой старушки. По очереди они вспоминали, как
были молоды, красивы и счастливы.
И мне кажется (забросайте меня камнями, если я не права), это «а помните» не зависит от
режимов, власти и идеологии. Даже несмотря на то, что в промежутках между
воспоминаниями бабульки крыли «демократов» на чем свет стоит, потому что сейчас все не
так и все намного хуже.
— Помните тот магазин, ну, в котором сейчас мебель продают!? У-у-у, какие там были
торты!!!
— А сейчас разве торты?!? Тьфу!