Невольники чести
Шрифт:
— Я давно предлагал, чтобы служащие в компании господа офицеры имели от правителя аттестаты, а главное правление посылало ежегодно в Адмиралтейскую коллегию формулярные о них списки, в коих указывалось бы, что обид и притеснений сии офицеры в колониях никому не чинили. По этим спискам коллегия бы и определяла дальнейшую службу и перспективы своих мореходов.
— Этак вы, батюшка Михайло Матвеевич, над каждым морским офицером своего купца поставите, — сердито прореагировал на реплику Булдакова бывший морской министр. — Довольно того, что в кругосветном вояже чуть было дело до корабельного бунта не дошло…
Не один только первейший директор заметил перемену Николая Семеновича к Резанову вскоре после возвращения в Кронштадт «Невы» и «Надежды». Адмирал сразу принял сторону Крузенштерна, взял его под защиту и при каждом удобном случае не преминул намекнуть, что во всех бедах, случившихся во время круиза, виновен не кто иной, как посланник Резанов.
Спорить с упрямым стариком — это Михайло Матвеевич хорошо знал — бесполезно. Посему заговорил об ином:
— Господа акционеры! Нам нынче необходимо обсудить вопрос, от решения коего зависит будущее не только нашей компании. Суть проблемы в одном: расширять ли нам владения на Северо-Американском континенте до Калифорнии включительно, испросив на то высочайшее соизволение, или же нет? Николай Петрович Резанов и Александр Андреевич Баранов настаивают на первом предложении… Каким будет ваше мнение?
— К чему нам столь обширные владения, коли мы и с имеющимися совладать не в силах? — удивленно поднял брови граф Румянцев.
— Ваше сиятельство, поселения на Ситхе, да и на всем северо-западном побережье Аляски, испытывают крайнюю нужду в хлебе и ином продовольствии. Люди гибнут от скорбута и гнилой лихорадки… Экспедиция камергера Резанова в залив Бодего показала, что там и земли плодородные, и климат для земледелия благоприятный. Основав поселение в Калифорнии, мы смогли бы решить вопрос обеспечения наших колоний хлебом и фуражом для скота. К тому же там и пушной промысел обещает быть удачным…
— Доводы ваши, Михайло Матвеевич, конечно, убедительны. Однако все не так просто. Сии земли по праву первенства принадлежат гишпанской короне. Не повлечет ли наша экспансия обострения отношений с гишпанцами? — осторожно спросил молчавший доселе Державин.
— Гишпанцы нынче, милостивый Гаврила Романович, более озабочены, как защитить свои владения от бостонцев и мексиканских повстанцев, нежели от россиян… Думаю, наше соседство они воспримут без эксцессов…
— Тем паче Николай Петрович, как мне известно, сумел покорить сердце дочери коменданта пограничной гишпанской президии Сан-Франциско… — не сдержал улыбки министр иностранных дел. — Как то бишь этого коменданта?
— Аргуэлло, ваше сиятельство, — подсказал Зеленский.
— Точно, Аргуэлло… В чем, в чем, а в обаянии камергеру Резанову не откажешь!
— Но не в дипломатических талантах, господин министр, — съязвил Мордвинов. И добавил, обращаясь ко всем присутствующим: — У меня, милостивые государи, точка зрения такова: нам сейчас не о новых земельных приобретениях печься надо, а о том, как нынешние колонии от колошей и иноземцев уберечь. Мы снова снарядили «Неву» на Ситху под началом капитан-лейтенанта Гагемейстера. Он — офицер молодой, но опытный, надеюсь, сумеет помочь господину Баранову в отражении набегов дикарей.
— Одним
— Пособия, кои мы требуем от престола сегодня, ничтожны в сравнении с пользами и славою, от компании ожидаемыми… Ежели мы не найдем от правительства помощи, владения наши грозят пропасть, и государство Российское великих видов в североамериканских областях лишится, — поддержал первейшего директора Иван Шелехов.
— Ох, не ко времени, господа, сии прошения, — только и развел руками граф Румянцев.
…Сейчас, вспоминая тогдашнее затянувшееся до позднего вечера заседание, Булдаков корил себя, что ему не удалось убедить членов правления поддержать предложенный Резановым план расширения колоний, что не смог он переменить и нелестное мнение сановных акционеров о самом Резанове. Может, поэтому с ощущением вины и прочитал Михайло Матвеевич последние строки резановского письма: «Не знаю, как у вас будет принят план мой, я не щадил для него жизни. Горжусь им столько, что ничего, кроме признательности потомства, не желаю. Патриотизм заставил меня изнурить все силы мои…» И далее — постскриптум, взволновавший Булдакова более всего: «Из калифорнийского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь — следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству…»
«Вот оно как… — грустно подумал Булдаков. — А петербургские сплетники на все лады осуждают помолвку камергера с дочерью испанского коменданта… Ах, милый Николай Петрович, вряд ли жертва твоя будет оценена потомками, раз уж и современники не смогли оценить ее по достоинству… Нет, не напрасно сказано, что нет пророков в своем отечестве…»
Первейший директор поднес письмо Резанова ближе к глазам, точно за буквенной вязью силился разглядеть самого Николая Петровича. Горький ком снова встал в горле, глаза увлажнились, недоброе предчувствие стеснило грудь: неужели не удастся больше свидеться им в этом мире?
С трудом отогнав прочь эти мрачные думы, Михайло Матвеевич достал из ящика стола инкрустированную шкатулку, где хранил самые дорогие письма, и спрятал туда послание друга. Потом заставил себя взяться за перо: ведь обещался же Авдотье Григорьевне воротиться домой к обеду… Неожиданно снова пришли первейшему директору на ум слова Резанова о бескорыстном служении Отечеству, диссонансом с которыми показалось то, что узнал Булдаков о камчатском миссионере Хлебникове, и он, больше не раздумывая, придвинул к себе донос Плотникова и размашисто начертал резолюцию.
Человеку страшно остаться одному. Заливается безутешными слезами младенец, оторванный от груди своей матери. Не находит себе места влюбленный, разлучившись навек со своей единственной. Черной тоской наполняется сердце одинокого путника, идущего много дней по пустыне… Первобытный ужас охватывает даже испытанного моряка, брошенного на необитаемый остров…
Но куда тягостней одиночество среди людской толпы, когда в час смуты душевной натыкаешься на безучастные взгляды прохожих, а то и тех, кого считал близкими своими. Когда оказывается некому излить печаль и ни у кого не находит измученное сердце понимания.