Невольники чести
Шрифт:
…Около часа продолжался гон Креста и Хакима по каменному коридору, ведущему к океану. Расстояние между ними и казаками то сокращалось до расстояния двух полетов пули, то снова увеличивалось до полуверсты, но и те, и другие все время видели друг друга.
— Прицепились, аки репей к заднице, мать их… — задыхаясь, матерился Крест, но бега не сбавлял.
Жилистый, но коротконогий Хаким едва поспевал за бачкой Крестом.
— Нам токмо до залива добраться! А там уж сэр Генри и Иннокентий помогут, не выдадут! Мы еще посмотрим, чья возьмет! — будоражил себе и помощнику кровь
Если правильно говорят, что семь верст до небес и все — лесом, то дорога к океану показалась уставшим ватажникам еще длиннее. Они преодолели скальный проход, поляну и лесной массив, в котором умудрились-таки оторваться от казаков. Но, только выбежав на покрытый крупной галькой берег, атаман позволил себе вздохнуть с облегчением — на глади залива, в полумиле от берега, стояла шхуна с подобранными парусами — судно, вне всякого сомнения, принадлежало их старому союзнику Барберу.
— Спасены, Хакимка! Будем жить!.. — Атаман забежал в пену прибоя и заорал во всю мощь своих легких: — Эге-гей! На палубе! Спускай шлюпку! Сэр Генри! Иннокентий! Это я — Крест! — в довершение всего атаман выпалил из пистолета, не думая уже, что выдает свое место преследователям.
Хаким, вдохновленный примером атамана, выпалил из ружья и закричал, от волнения путая русские и татарские слова:
— Ля илля-хи илля-ля Мхамадрасрулла! Это я — Хаким! Забери меня скорей на свой лодка!
Казалось, их крики могут разбудить мертвых, а на шхуне — никакого движения.
— Да что они, оглохли или у них зенки на лоб повылазили? — ярился атаман, не зная, что и думать.
И лишь когда у кромки леса показалась погоня и Крест, еще раз оглянувшись на шхуну, увидел, как на ней ставят паруса, до него дошло: предали, не возьмут на борт!
— Все, амба, Хакимка! Пришел наш с тобой черед… Судьбу на хромой кобыле не объедешь… Жаль, што ты татарская морда, даже проститься не с кем по-православному… Ну да ладно! Прощевай, брат, и прости, ежели обидел чем…
Больше ни Крест, ни Хаким не смотрели в сторону шхуны, они готовились принять последний бой.
…Два человека, стоящих на полуюте «Юникорна», напротив, с большим вниманием наблюдали в медные зрительные трубки за тем, что происходит на берегу. Видели, как казаки и двое ватажников схватились врукопашную. Не миновало их внимания, как сначала пал изрубленный казаками Хаким, как, раненный выстрелом в бедро, продолжал остервенело защищаться атаман Крест; как наконец и он сложил буйную голову на прибрежную гальку, прихватив с собой в мир иной трех казаков.
— Прощай, Серафимушка, побратим дорогой… Надеюсь, не скоро доведется встретиться нам вдругорядь, — с усмешкой пробурчал себе под нос тот из наблюдателей, кто был помоложе.
— What did you say, my dear friend? — переспросил его сосед с рыжими волосами, изрядно тронутыми сединой.
— Нам пора в путь, сэр Генри! Дорога неблизкая, а ветер попутный… — на ломаном английском ответил капитану его собеседник.
— All right!
Тотчас затопали по палубе матросские башмаки, загремели звенья цепи — на шхуне поднимали якорь. Тех, кто был на ней, больше не интересовало, что происходит на берегу, —
Глава четвертая
Плоды трудов самых мудрых государственных людей зачастую не соответствуют их первоначальному замыслу. Скорее, наоборот: чем более значительны они были в головах своих создателей, тем ничтожнее и вреднее оказываются на практике.
От эпохи славного императора Петра Алексеевича, за многие свершения прозванного Великим, и до наших дней матушкой-Расеей — от столицы ее, града на Неве, носящего пресветлое имя своего основателя, и до последнего волостного или уездного городишки на окраинах империи — начало управлять рожденное Высочайшей волей крапивное семя, чиновничество.
Задуманное для переустройства всей жизни страны и ослабления исключительного положения и привилегий дворянства, а также для сближения всех классов общества и подготовки их к совместной созидательной деятельности чиновничество, сделавшись гайками и винтиками громоздкого государственного механизма, только на первых порах несколько улучшило, упорядочило его работу, а потом, расползаясь, как ржавчина, стало клинить ход державных и общественных дел, хорошо зная лишь один ускоритель оных — взятку.
Все эти секретари, писцы, столоначальники и главы департаментов и министерств — одним словом, все пишущие твари, о которых Талейран скажет чуть позже: «Чем больше рвения, тем меньше пользы», — породят о себе в народе десятки поговорок и пословиц.
«Пошла писать губерния», «чин по чину», «поклоном головы не сломишь», «своя рука к себе тянет…» Трудно сказать, какая из этих поговорок вспомнилась высокому, одетому, невзирая на солнце, в длинный черный плащ человеку, вышедшему из арки Главного штаба на Невский проспект в один из золотых сентябрьских деньков 1805 года.
Было около четырех часов пополудни, время, когда коммуникация северной столицы, только что вовсю зеленевшая вицмундирами чиновного люда, освежающегося после шестичасового сидения в присутственных местах, внезапно пустеет, снова растолкав коллежских регистраторов, губернских секретарей, титулярных, надворных и прочих советников по коллегиям и канцеляриям.
Сие обстоятельство, казалось, вполне устраивало человека в черном. Провожаемый взглядами редких прохожих — в основном приезжих или служивой мелюзги, он прошел по Невскому до набережной Мойки, где неподалеку от Синего моста разыскал дом с колоннами.
— Здесь ли главная контора Российско-Американской компании, любезный?
Швейцар с галунами, наметанным глазом оценив бриллиантовую застежку плаща и дорогие лакированные башмаки, согнулся в поклоне:
— Точно так, ваше превосходительство!
И тут же, заработав «беленькую» за звание, явно посетителю не принадлежавшее, распахнул дверь.
Тот, кого швейцар окрестил превосходительством, прошел вестибюль с портретом основателя компании Григория Шелехова и скрещенными флагами на стене и, не снимая плаща и шляпы, поднялся на второй этаж, где безошибочно, словно очутился здесь не впервой, нашел двери канцелярии.