Невольники чести
Шрифт:
— Откель у тебя это, паря?
— Что? — не понял Абросим.
— Крест энтот…
— Так мой… От родителев достался… А что такое?
— Да так, померещилось, — отвел глаза бородач. — Ну, попей пивка-то…
Абросим отхлебнул густого, пахнущего лесом питья и протянул ковш Жаку, который, не в силах понять разговор, беспокойно зыркал единственным глазом.
— А звать-то тебя как, мил человек? — выждав какое-то время, спросил мужик.
— Абросимом кличут… А его, — кивнул работный на лекаря, — Жаком.
— Ишь
Ковш еще раз прошелся по кругу. Разговор что-то не клеился, хотя и мужику, и Плотникову хотелось о многом расспросить друг друга.
— А послушай, Абросим, какого лешего тебя к чужакам занесло? Али жабы энти инородные тебе православных милее? — взбодренный хмельным угощением, бородач вновь, но уже вполголоса обратился к работному, в то же время косясь на француза, — не обидеть бы гостя непотребным словом.
— Не боись, Иван. Он по-нашему — ни бельмеса, — успокоил мужика Плотников, но на вопрос не ответил, не зная, можно ли довериться незнакомцу.
Мужик подбодрил работного:
— Э, да ты сам боисся! Не робей, паря, ежели у тебя чё за душой имеется, так мы тута все не ангелы… Гулящие мы, вольные люди. А за старшого промеж нас батька Крест. Мабудь, слыхал про такого?
Плотников отрицательно покачал головой.
— Живем, вишь, жизней лесной, — продолжал Иван. — Промышляем, чем бог пошлет, — он выразительно похлопал ладонью по рукояти казацкого кинжала, торчащего из-за кушака. — А ты никак в бегах?..
— Компанейский я… Российско-Американской торговой компании служитель.
— Цыц ты, тише… — Иван опасливо посмотрел по сторонам. — Глянулся ты мне, паря… А то бы упреждать не стал! Никому больше не говори такого. Энта твоя компания атаману нашему как камень для косы. Он при одном слове о ней лютей лютого делается… Да и капитану твоему, сдается мне, она такоже не по нутру! Не возьму в толк, чаво угораздило тебя в сотоварищи к нему затесаться…
— Не сам иду — нужда ведет… — вырвалось наконец у Абросима. И, уже более не таясь, он стал торопливо рассказывать новому знакомому все, что приключилось с ним.
…Костер почти погас, а низка из корья, в которой было принесено пиво, опустела, когда Абросим закончил нерадостный рассказ.
Храпел, притулясь сгорбленной спиной к березовой колоде, Жак, и мухи ползали по его морщинистому лицу безбоязненно, словно по челу покойника.
От соседних костров доносились возгласы подгулявших моряков и соратников Креста. Где-то пробовали петь. Абросим узнал песню «Матушка, матушка, дай воды напиться…» — ее любила петь Настя… Как давно это было. Будто и не с ним…
Иван, выслушав исповедь Плотникова, надолго замолк, скреб затылок растопыренными пальцами. А когда заговорил, то вовсе не о том, о чем ожидал промышленный.
— Дозволь-ка, паря, на твой
Абросим пожал плечами: изволь, коли охота. Иван осторожно принял крест в широкую мозолистую ладонь.
«Вот те на, — про себя отметил Плотников, — разбойник разбойником, а руки, как у пахаря…»
— Тебя часом не Плотниковым прозывают? — вдруг пытливо уставился на Абросима Иван. В лице его что-то изменилось, задрожало, будто балалаечная струна.
— Плотниковы мы… — настал черед удивляться Абросиму.
— Не графьев ли Толстых тягловые землепашцы?..
— Их самых… Из села Ильинского Кологривского уезда Костромской губернии проистекаем. А тебе откуда Плотниковы-то известны?
Но Иван словно и не слышал его:
— А матушку твою случаем не Агафьей зовут?
— Звали Агафьей Митрофановной…
— Звали?!
— Померла… Почитай, годков семнадцать назад. Я еще совсем несмышленышем был…
— Померла… — голос Ивана осекся, и он снова замолчал. Только теперь по-иному. Тяжко.
— А ты сам не из наших ли мест? Не ильинский? — загорелся Плотников. — Может, про тятьку моего что знаешь? Бабка Ефросинья сказывала, он в бега подался, когда мать на сносях была… Так с тех пор и не объявлялся…
— Знаю, Абросим. Как не знать-от…
— Так он живой?
— Жив покуда…
— И где ж обретается теперь?
— Да тут недалече.
— И мне что, повидать его можно?
— Ишь ты, проворный какой, будто лопата… Считай — уже повидал.
— ?!
— Крестик-то энтот моими руками сработан, сынок…
Откуда взялись Плотниковы в Ильинском, никто не ведал.
То ли объявились они в то лихоимное время, когда родовое имение Толстых, полученное графом Петром Андреевичем за служилые заслуги от самого государя Петра Великого, было отнято у его потомков и переходило из рук в руки всякого рода временщиков. То ли когда императрица Елизавета Петровна высочайшей милостью вернула из ссылки настоящих хозяев, вместе с титулом возвратив им ключи от Ильинского со всем скотом и крепостными душами в придачу. То ли занесла вместе с приданым плотниковское семя на кологривские земли из Рязани новая хозяйка — Анна Федоровна (урожденная Майкова), жена одного из многочисленных правнуков родоначальника Толстых.
В общем, сие покрыто тайной. Да и кому какое дело, откуда берутся крепостные, если им самим некогда до своих корней доискиваться?
Родился крепостным. Рос таковым. Женился по воле барина или же с его согласия. Наплодил с милой или нелюбой женой детишек. Тоже крепостных. Коли не обрили тебе лоб да не угодил в солдатчину, состарился на подъяремном труде прежде времени. И умер тем, кем и родился — безгласой скотиной.
Плотниковы не были исключением из общего правила. Но только до поры.