Невидимый партнер
Шрифт:
Переезд продолжался тринадцать часов, причем все это время пленник трясся в душной запертой камере на колесах в полной темноте, если не считать маленького, запыленного окна.
К тому времени, когда машина наконец остановилась, Лайминг изобрел новое, на редкость гнусное словечко. Он не преминул пустить его в оборот, как только отворилась дверь.
– Хрюндик – энк! – заорал он.
– Амаш! – рявкнул охранник, не оценив вклад пленника в словарь бранных выражений, и грубо подтолкнул его в спину.
Лайминг на затекших ногах неуклюже спустился из машины на землю. Он успел
Начальник конвоя положил перед комиссией по встрече какую-то бумагу, и один из шестерых, не глядя, подмахнул ее. Когда стража покинула помещение и за последним конвоиром закрылась дверь, все шестеро недружелюбно уставились на пришельца.
Один из них что-то изрек начальственным тоном и знаками приказал Лаймингу раздеться.
Лайминг весьма эмоционально обозвал его вонючим хрюндиком, по уши завязшим в тыловом болоте, как свинья в грязи. Этим он добился только того, что шестеро громил схватили его, мигом раздели догола и обыскали всю одежду, обращая особое внимание на швы и карманы. Они продемонстрировали замечательную сноровку специалистов, уже не раз на практике выполнявших подобные действия, которые знали, что искать и где. Никто не проявил ни малейшего интереса к анатомии чужака, хотя он красовался перед ними в чем мать родила.
Наконец осмотр был закончен. Добычу из карманов отложили в сторону, а одежду швырнули обратно.
Пока Лайминг натягивал на себя одежду, шестерка специалистов копалась в его башмаках, сопровождая свои действия недовольным бурчанием. Оставив пленнику минимум, необходимый для того, чтобы прикрыть наготу, они выпустили его через заднюю дверь, заставили спуститься по массивной каменной лестнице и втолкнули в камеру.
Для Лайминга стук захлопнувшейся двери прозвучал как удар судьбы. В густо зарешеченное отверстие, расположенное под самым потолком, сквозь ночную темноту пробивался свет восьми звездочек и одной крохотной луны. Нижнюю часть оконца окрашивал слабый желтоватый отблеск наружного освещения.
Передвигаясь на ощупь почти в полной темноте, пленник обнаружил у стены деревянную скамью. Лайминг попытался ее сдвинуть, и скамья легко подалась. Подтащив ее к отверстию, он встал на нее ногами, но выглянуть наружу так и не удалось: не хватало пары футов. Он немного повозился с тяжелой скамьей, и ему удалось прислонить ее стене под углом, потом осторожно поднялся на самый верх и приник к решетке.
Окно возвышалось примерно на сорок футов над землей.
Отсюда открывалось голое, вымощенное камнем пространство, которое, насколько позволяло видеть окно, тянулось вправо и влево. Пространство было ограничено гладкой каменной стеной, возвышавшейся до уровня его глаз. Верхняя кромка стены заострялась, образуя угол градусов в шестьдесят. Над ней на высоте десяти дюймов был туго натянут ряд гладкой, без шипов, проволоки.
Невидимые Лаймингу источники, расположенные справа и слева, посылали мощные лучи света, озаряя всю площадь между тюремным корпусом и наружной
– Значит, я в тюрьме, – констатировал Лайминг. – Ну уж нет! Это не лезет ни в какие ворота!
Разозленный, он спрыгнул на невидимый пол. От резкого толчка скамья рухнула с оглушительным грохотом. Звук был такой, что со стороны можно было подумать: пленник раздобыл ракету и умчался на ней, пробив крышу. По коридору быстро затопали тяжелые шаги, через открывшийся глазок в железной двери брызнул луч света. В отверстии появился зрачок.
– Сач инвигия, фаплап! – очень понятно гаркнул надзиратель.
Лайминг обозвал его плоскостопым толстозадым хрюндиком и добавил еще несколько слов, более старых, затертых от долгого употребления, но не потерявших своей выразительности. Глазок захлопнулся.
Лайминг улегся на неудобную жесткую скамью и попытался уснуть.
Проворочавшись час, он вскочил и яростно забарабанил в дверь. Когда глазок приоткрылся, Лайминг проорал:
– Сам ты фаплап!
Только после этого ему удалось заснуть.
На завтрак принесли миску чуть теплой каши, напоминавшей перловку, и кружку воды. Еду швырнули ему с пренебрежением, и она стоила такого обращения: она была еще хуже той мешанины, которой Лайминг перебивался, скитаясь в лесах. Поглощая пищу, он кривился от отвращения. Но чему удивляться – в лесу у него была не тюремная баланда, а паек бедолаг-вертолетчиков.
Вскоре после завтрака к нему заявился тонкогубый тип в сопровождении двух охранников. При помощи множества телодвижений посетитель объяснил, что пленнику надлежит освоить цивилизованную речь, причем освоить срочно, в приказном порядке. Обучение должно было начаться незамедлительно.
Не в восторге от такой перспективы, Лайминг спросил:
– А где майор Клавиз?
– Щипнос?
– Почему вы не позовете Клавиза переводить – он что, онемел?
Кое-как до собеседника дошел смысл вопроса. Тыкая перед собой указательным пальцем, он изрек:
– Клавиз – жир-жир-жир!
– Чего, чего?
– Клавиз – жир-жир-жир! – повторил тип и, несколько раз ударив себя в грудь, сделал вид, что валится на пол.
Пантомима весьма недвусмысленно давала понять, что Клавиз отправился на тот свет, причем не без вмешательства высших инстанций.
– Ни хрена себе! – изумился Лайминг.
Его наставник счел тему исчерпанной деловито извлек стопку детских книжек с картинками и начал приобщать Лайминга к знаниям. Охранники тем временем подпирали стенку, явно скучая от безделья. Лайминг, со своей стороны, старался помочь процессу обучения так, как можно помогать только заклятому врагу: не понимал ни единого слова, не произносил правильно ни единого звука – в общем, продемонстрировал полнейшую лингвистическую тупизну.
К полудню урок закончился, и прибыла очередная миска каши, в которой плавал кусочек какой-то жилистой дряни, очень похожей на крысиную ляжку. Лайминг выхлебал кашу, пососал мясо и отодвинул миску. Интересно, что скрывается за их намерением обучить его туземной речи?