Невидимые демоны
Шрифт:
— Мне не все равно, — сказала она. — Я же не робот.
— Но очень стараетесь походить на робота.
— Может быть, ничего другого мне не осталось.
Не желая того, она произнесла фразу с горечью. Китобой вздохнул, поставил бокал и сказал:
— А может быть, все это самое настоящее дерьмо. Может быть, у всех нас в прошлом есть грязь — пострашнее вашей. Может быть, кто-то из нас всеми силами старается о ней забыть, а кто-то держится так, словно получил наследство, которое необходимо сохранить. Может быть, дело не в боли, а в том, насколько мы заслужили одиночество.
—
— Я вас не понимаю, Советница, — нахмурившись, сказал он.
Она вдруг почувствовала страшную усталость. Китобой действительно считал, что проблема решена. Но если такой умный человек, посвятивший всю свою жизнь общению с иными расами, провел столько времени с катарканцами и не увидел всей сложности ситуации, разве есть у нее шанс заставить задуматься остальных? Не лучше ли просто сдаться…
К сожалению, Андреа Корт никогда не сдавалась.
Она взяла бокал с вином и осушила его одним глотком.
— Вы хороший человек, Китобой. Надеюсь, вы найдете способ жить наедине с прошлым, прежде чем ваше сердце не выдержит.
— Спасибо, — ответил он. — А вы хорошая женщина, Советница Корт. Надеюсь, вы найдете способ в это поверить, прежде чем станет слишком поздно.
Она хотела ему возразить, но лишь молча кивнула и вернулась в свою комнату.
Глава 19
Рано утром на следующий день она договорилась о том, что ее допустят к Эмилю Сэндбергу. Войдя к нему, она сразу поняла: чудовище провело тяжелую ночь — как и она сама. Высокомерие и сарказм исчезли, их место заняло отчаяние. Из опасений, что заключенный что-нибудь с собой сделает или нападет на кого-нибудь из редких посетителей, тюремщики зафиксировали его локальным блоком нервной системы. Он не был полностью парализован, как во время судебного процесса, но каждое движение давалось ему с трудом, словно воздух вокруг превратился в густое желе. Сэндберг тем не менее дрожал от ужаса. Перед ней предстал самый обычный, непримечательный человек, каким его характеризовали коллеги по посольству, существо без ярко выраженных личностных особенностей. Никто. Пустота. Скандально прославившаяся, но все равно пустота.
Корт постаралась подавить в себе сочувствие. Она взяла табуретку, которую кто-то оставил в камере, нарушив свою многолетнюю привычку не садиться в присутствии других людей.
— Привет, Эмиль.
— Привет, красавица. — Он попытался улыбнуться, напустить на себя подобие прежней лихости. Сэндберг походил на человека, старающегося вспомнить словарь, которым он владел короткое время. — Торжествуешь?
— Нет, — ответила Корт.
— Конечно, тебе это не свойственно. Ты никогда не смеешься. И не плачешь. Психологическая травма, перенесенная в детстве? Ты получила такое же огромное удовольствие от убийства, как и я?
Андреа хотела бы ответить ему так же сурово, как и во время их первой встречи, но поняла, что это бессмысленно; он уже потерпел поражение и бравадой прикрывал свой ужас. Она
— Я отключила мониторы. Никто ничего не увидит и не услышит.
— Вы очень рискуете, — сказал он, облизнув губы. — А если я решу вас прикончить?
Бессмысленная угроза, произнесенная лишь потому, что он думал, будто от него этого ждут. Он ничего не мог — ведь его реакции контролировал блок. Но Корт сделала вид, что отнеслась к его словам серьезно.
— А вы попробуйте, Эмиль. Но должна вам напомнить: вы не единственное чудовище в этой комнате.
Он устало кивнул.
— И чего же вы хотите?
— Поговорить о ваших преступлениях. В последний раз.
— Может быть, лучше поговорим о ваших, — устало предложил узник.
— Хорошо, — ответила Корт. — На самом деле мне совсем не хочется беседовать, Эмиль. С вами скучно. Я только собиралась сказать, что раскрыла вашу тайну. И знаю, что произошло на самом деле.
— Вот здорово!
— Мне не сразу это удалось. Ваши коллеги, люди и инопланетяне, изо всех сил старались изобразить вас как садиста и убийцу.
— А я и есть садист и убийца!
— Вам очень нравится таковым казаться. Вы отлично сыграли свою роль, Эмиль. Наверное, здорово кем-то стать. Путь даже и чудовищем.
— Заткнитесь!
— Вы ни разу не сказали этого вслух, но сделали все, чтобы я поверила, будто вы и раньше совершали убийства. Вы старательно изображали закоренелого преступника. В конце концов, убийство настолько грязное дело, что только истинный энтузиаст превратит его в привычку. Садизм — отличное объяснение, а ваше поведение лишь подтверждало эту версию. Только вот беда, — она поколебалась несколько мгновений, а затем продолжила: — Садизм не имеет никакого отношения к тому, что здесь произошло. Не могло иметь. Ведь катарканцы не чувствуют боли. Они не знают, что такое страх.
— Природа наградила меня богатой фантазией, — заявил он.
— Конечно, убивать катарканцев, которые ничего, не замечают и не станут жаловаться, гораздо безопаснее, чем попытаться проделать то же самое с берштиэни, тчи или людьми. Если вы хотели предаваться своей пагубной страсти с минимальным риском для себя, лучших жертв, чем катарканцы, не придумаешь. Но если вы стремились причинять другим существам страдание, туземцы для этих целей не подходят. Человек, обожающий причинять боль, вскоре поймет, что мучить катарканцев — все равно что жевать бумагу.
Сэндберг молчал.
Корт, страдавшая от своих собственных ран, была единственным на свете существом, способным проявить к нему милосердие.
— Никто, — сказала она. — Убогая личность. Незаметный, не оставляющий никакого следа — куда бы он ни пошел. Подал заявление в Дипломатический корпус, чтобы как-то выделиться. И получил задание установить контакт с существами, неспособными даже почувствовать его присутствие.
Он начал раскачиваться взад и вперед, словно ребенок-аутист, страстно мечтающий только об одном — спрятаться в собственном мире.