Невидимки
Шрифт:
Он вел себя вежливо и предупредительно, ибо только что покинул американскую тюрьму и не имел ни малейшего желания туда возвращаться. Извлечь субъекта из-за решетки оказалось непросто. Поначалу Мак возражал.
– Сентиментальная чепуха, Эрик!
– заявил он очень тихим голосом: разговаривать громче попросту не мог, хотя врачи признали, что опасности больше нет.
Я отвечал:
– Великодушно извините, сэр, но чья бы насчет сентиментальности мычала! По крайности, пулю меж ребер не я получил!
Мак слабо ухмыльнулся.
Я продолжил:
– Сентиментальная ли чепуха, нет ли, а мне требуется обменный, так сказать фонд. Сейчас, когда мнимая Астрид Ватроуз убыла в лучший - или худший, не знаю - мир, подлинная Астр ид Ланд не представляет ни малейшей ценности. Советы не запросят чересчур много.
Любопытно все же: как звали мою покойную приятельницу по-настоящему? Но этого я уже не узнаю.
– Хорошо, - согласился Мак, - постараюсь помочь. И переменил тему беседы: - Твои действия, Эрик, вызвали недовольство Стокгольма - впрочем, довольно умеренное. По счастью, барон Олаф Стьернхьельм пользуется большим политическим весом и доводится тебе родственником...
Помедлив, Мак осведомился:
– Насколько разумею, приемно-передающий центр в Лаксфорсе имеет весьма сомнительное касательство к радиосвязи. Что это такое на самом деле?
– По словам Олафа, сэр, это сложная электронная система, применяемая Соединенными Штатами для слежения за советскими субмаринами в наших собственных территориальных водах. Вполне естественно, русские из кожи вон лезли, дабы сделать Лаксфорс бездействующей базой... Подлинные задачи центра хранятся в тайне, ибо шведский обыватель не желает и слышать об американском участии в национальной обороне. Американцы пользуются репутацией неисправимых "ястребов" и поджигателей войны.
– Совершенно, кстати, незаслуженной, - вставил Мак и лукаво подмигнул.
– Конечно, сэр, - улыбнулся я.
– Но во время демонстрации погибло восемь человек, и дело волей-неволей предали огласке. Хотя на судьбе Лаксфорса это ничуть не отразилось. Шведы еще со времен Карла Двенадцатого побаиваются русских; и боязнь эта коренится куда глубже, чем более поздний страх перед американским вмешательством. Вся страна вопила от негодования, узнав, что демонстрация состоялась по наущению советской разведки... Все и вся, способное помешать подводным лодкам рыскать у фьордов, будет встречено одобрением - пускай неохотным, однако же одобрением. Невзирая на окаянное американское вмешательство... "Приемно-передающему центру" не грозит ничто; а посему и на меня рассердились очень умеренно. Самую малость...
Госпожа Бельштейн поднялась со стула в углу, приблизилась. Решительно и властно сказала:
– Довольно, мистер Хелм. Артуру пора
– Слушаюсь, сударыня. Джэнет Бельштейн улыбнулась:
– Не сердитесь, Мэтт. И, пожалуйста, перед уходом удовлетворите мое любопытство, ответьте на вопрос. Я кивнул.
– Этот субъект... Беннетт. Он ведь настаивал на честном поединке? И если бы... победил, как рассчитывал скрыть от агентов то, что явился в бронежилете? Хочу сказать: если бы вы попали в него, на куртке и рубахе осталось бы отверстие. И ни капли крови. Как надеялся он утаить свою подлость?
Я рассмеялся:
– Миссис Бельштейн, ведь с ним не отряд бойскаутов, помешанных на чести и справедливости, явился! Не думайте, будто Беннетт надевал жилет втихомолку. Об этом отлично знали все! И гоготали бы впоследствии до упаду, судача, как за нос провели закаленного профессионала, оказавшегося глупым до такой степени, что позволил втравить себя в безумную дуэль...
Джэнет Бельштейн покачала головой.
– Н-да... Век живи - век учись. Поворачивая дверную ручку, я услыхал за спиною голос Мака:
– Эрик!
– Да, сэр?
– Вы побывали у самой базы... Видели ее. Верите или не верите россказням Олафа?
– Сэр, - ответил я с непроницаемым выражением лица, - я привык верить людям на слово! Баронская честь, видите ли...
– Разумеется, - сказал Мак.
– Приходите завтра, я уже буду знать: могу или не могу раздобыть... обменный фонд.
Обменный фонд Мак раздобыл исправно, и маленький бледный человечек плыл со мною в Ленинград на борту финского парома.
Обед подали прямо в каюту, и ужин тоже, и завтрак - сообразно полученным распоряжениям.
Когда паром причалил, я, сообразно тем же распоряжениям, покинул спутника в отправился осматривать бывшую русскую столицу - изумительный город, уже без малого шестьдесят лег приходящий в упадок. Советы весьма тщательно заботятся о том, чтобы иностранные туристы видели побольше достопримечательностей и поменьше болтали с местными жителями.
Не зная русского языка, я и не старался ни с кем болтать. На паром возвратились незадолго до отплытия, уже в сумерках.
С некоторым замиранием сердца я постучался в дверь собственной каюты. В конце концов, другая сторона стяжала неувядаемую славу людей, начисто лишенных всякого понятия о честности - даже сугубо деловой. Про совесть и говорить не приходится.
Раздался женский голос, ответивший по-фински. Ни слова не поняв, я предположил, что разрешение даровано, и переступил порог - виноват, комингс. Дверь мягко и плотно захлопнулась: на случай качки все корабли снабжают надежными пружинными запорами.
Бледный человечек исчез. На его месте обреталась молодая женщина. Я тотчас обратил внимание на пышную копну светлых, очень светлых волос. Женщина подняла голову и поглядела на меня огромными карими глазами.