Невидимки
Шрифт:
– Тогда кто же?
– Советские, - сказал я.
– Новая историческая общность людей, именующаяся советской.
– Мэтт, я не понимаю.
– И не поймешь. Но именно так выразился плешивый ублюдок, памятники которому красуются на каждой площади каждого советского города. Владимир Ульянов, известный под уголовной кличкой "Ленин". Именно этот субъект впервые изрыгнул галиматью, касавшуюся "новой исторической общности". Не только изрыгнул, выродок, - на бумагу положил, в типографском станке увековечил! И эта новая историческая общность руководствуется одним-единственным принципом: убей. Просто убей, безо
– Но ты, - с немалой расстановкой молвила Карина, - если не слишком ошибаюсь, держишься той же мысли?
– Ошибаешься. И страшно. Ибо я убиваю лишь выборочно. Тех, кому больше не полагается людьми считаться. Понятия мои относительно произвольны, однако я никогда не противопоставлял свою особу всему остальному человечеству. Не кричал: "весь мир насилья мы разроем до основанья..." Не считаю, будто нынешний мир кишит насилием больше, нежели мир, предугаданный учением двух-трех бородатых скотов, проповедовавших любовь к труду, но в жизни своей пальцем не шевельнувших ради заработка... По сравнению с их грядущим миром, ежели хочешь знать, нынешний выглядит вегетарианским. А я отправляю на тот свет посредством пули. Кинжала. Чего угодно, убивающего мгновенно... Терпеть не могу опиливать зубы рашпилем, хоронить живьем - проделывать милые вещи, любезные коммунистическому сердцу.
– Чушь, - сказала Карина.
– Святая правда, - вздохнул я.
– Настолько мерзкая правда, что ни единый нормальный человек не поверит ей, а коль скоро и поверит - постарается побыстрее забыть... Не общалась ты с восточными соседями... Кого еще прислали, кроме Астрид?
– Не верю ни одному слову... Кроме Астрид?.. Карина покосилась безо всякого заметного выражения на лице.
– Насчет Олафа Стьернхьельма судить не могу. Не знаю, занимается он предательством просто так или ради любви к привлекательной женщине...
В глазах девушки сверкнул вызов:
– К очень привлекательной женщине! К привлекательной женщине, работающей на советскую разведку!
– Ну и что?
– наивно спросил я.
– Ты полагаешь, советская военная разведка укомплектована исключительно вурдалаками? Звероподобными олигофренами, уродливыми, точно смертный грех, и алчущими напиться крови при первой представившейся возможности? Окстись, дорогая!..
Десять минут спустя я отважился промолвить:
– Чертовски любопытный спор... Учитывая, что спорящие принадлежат к различным полам и сидят на одной постели совершенно раздетыми.
Карина озадаченно свела брови у переносицы:
– Не понимаю. Ты чем-то недоволен? Я коротко хохотнул.
– Получается, после стольких лет, проведенных на честной, и почти бескорыстной работе, меня искренне считают олухом, способным продаться за милый поцелуй и жаркую ночку? Боги, боги мои! О, яду мне, яду!!!
– Разве не так?
– полюбопытствовала Карина.
– Стоп! Ты, что, читал Майкла Булгакова?
– Михаила, - поправил я.
– Русские имена принято произносить на греческий лад. Михаила... Не читал. Однако, наслышан. Хороший был субъект...
Карина ошеломленно молчала. Видимо, изумлялась моей начитанности.
– Болвана Хелма, - продолжил я жизнерадостно, - пытаются провести за нос все, кому не лень. Это сделалось международным видом спорта. Но я закалился против оного. Неужто пригоже взлетать к потолку от ярости, узнав, что Астрид Ватроуз работает на
– Ты знал?
– А ты как думала? Предполагал, во всяком случае... Что известно об Астрид Ватроуз тебе лично?
– Да ничего особенного! Работает на русских. Предала страну, в которой родилась, то есть, Соединенные Штаты Америки...
– Никак нет, - заметил я.
– Не разумею.
– Видишь ли, - пояснил я, - Астрид Ватроуз безусловно числится советским агентом. Но Астрид Ватроуз отродясь не была Астрид Ватроуз...
Глава 20
Жаль было высаживаться на финском берегу в темноте. Знакомиться с новой, доселе не виданной страной приятно при дневном свете, но когда пассажиров парома пригласили занять места в автомобилях, солнце уже давно закатилось.
Корабль причалил мягко, почти безо всякого сотрясения. Таможня оказалась по-скандинавски небрежной; финны, шведы и норвежцы отнюдь не страдают нашей маниакальной наркотикобоязнью. А в отличие от молодых, недавно получивших независимость государств, относятся к провозу оружия спокойно, ибо мятежей не страшатся.
Арсенал мой покоился в чемодане, спасибо славному кузену Олафу Стьернхьельму, обнаружившему истинно дворянскую учтивость. Я, как обычно, постарался припрятать оружие в машине, однако финны даже не потрудились поднять крышку багажника.
Мы ехали по городу Турку, даже ночью выглядевшему чистым, опрятным и красивым: как большинство северных городов, основанных еще до того, как маленький Крис Колумб впервые поплыл по сельскому пруду, оседлав покачивавшееся у берега бревно... Странным образом, я впервые ощутил себя в чужой стране. Должно быть, потому, что ни слова не знаю по-фински; почти все надписи, вывески и неоновые рекламы были начисто непонятны - кроме "Кока-Колы".
Здешний язык замкнут в пределах маленького государства, на нем нигде в мире, кроме Финляндии, не говорят, и знают его за пределами страны лишь редкие эмигранты, да не менее редкие профессиональные переводчики.
– Теперь-то можно поговорить?
– нетерпеливо полюбопытствовала Карина.
Спутница нешуточно сердилась; можно сказать, ярилась. На борту парома она готова была провести целый Божий день, обсуждая коварную Астрид Ватроуз и относящиеся к этой особе вещи. Бессонная ночь, посвященная упражнениям в любовных играх, ничуть не убавила девице природной живости, чего я не мог сказать о себе. Я решительно заявил: достанет времени и потом, когда спустимся на берег. А сейчас, располагая удобной постелью и предвкушая пятисотмильную поездку, с дозволения Карины, отправлюсь в объятия Морфея.
Следовало немного зарядить поизносившиеся в чувственном пылу аккумуляторы, питавшие мой организм.
– Разбуди за полчаса до ужина, - попросил я.
– Коль скоро спать не хочешь, поваляйся тихонько, поразмысли независимо. А в машине устроим военный совет.
При моем роде занятий первым делом учишься засыпать в любых местах, при любых условиях, в виду любых обстоятельств, как приятных, так и огорчительных. Я мгновенно задремал, не обращая внимания на шатавшуюся по каюте обнаженную блондинку, демонстративно принявшую душ, со вкусом разобравшую накрахмаленные простыни, томно разметавшуюся на койке и обиженно фыркнувшую в ответ на полнейшее мое безразличие к предлагаемым для потребления прелестям.