Невеста

Вечная Ольга

Его куртка и футболка летят на пол. Мы остановиться не в состоянии. Волны жара топят. Я дышать не могу, когда он зацеловывает шею. Стягивает лямку ночнушки и впивается в грудь. Выгибаюсь, глотаю стоны. Тяну его за волосы.

Давид легко пробегает пальцами между моих ног, я дарю ему одобрительно-нетерпеливый стон, и он сдвигает стринги в сторону. Касание губ и одновременно вторжение.

Сразу толчок — быстрый, острый. Меня выгибает от простреливающего удовольствия. Зажмуриваюсь, губу больно прикусываю, дабы не закричать. Адам врезается в мое тело, наполняет собой. Его запаха

становится больше. Адам начинает двигаться, и на меня обрушивается вся его страсть.

Мы любим друг друга яростно, почти жестоко — так, словно хотим наказать себя за каждую секунду порознь. За каждую секунду с другими. Любви много, она расплескивается через край, проливаясь по коже огнем и сладкой потребностью.

Он глубоко во мне. Двигается, имеет, при этом держит на руках бережно, как куклу хрустальную. Любит. Любит. Любит меня со всей своей мужской силой и спрятанной глубоко в сердце нежностью. Очередной толчок перебрасывает через грань, быстрые сильные спазмы сжимают низ живота, оргазм взрывается новым витком горячего счастья. Оно прокатываются по всему телу, исцеляя.

Я долго кончаю в этой узкой прихожей, слепившись с ним в единое целое.

Задыхаюсь. Живу.

Размазываю капельки пота по его вискам, тут же сцеловываю.

Давид нежничает со мной. Не покидая моего тела, осторожно обнимает, трется носом о щеку. Невесомо целует.

— Блядь, — шепчет, и меня снова мурашит. — Бля-я-ядь. Как это было нужно. Я дома.

Приятная нега растекается по телу, касается каждой клетки, и это так хорошо и приятно, что я снова прижимаюсь к нему со всей силы, которую накопила. И так мне хорошо сейчас, так сладко и спокойно, что на глаза выступают слезы. Я как будто лечу над пропастью, в которую падала все это время. В страшную черноту падала. И так мне страшно было думать, что как прежде не повторится. Что будут другие мужчины, может быть, много, это без разницы. Их крупицы тепла грели бы, но не плавили. Ничего не радовало.

Я снова обнимаю его сильно. А потом плачу, когда он выпускает из рук. От эмоций рыдаю, какого-то особенного, нечеловеческого облегчения. Словно дочка купца в любимой сказке детства, когда ее чудище умерло от тоски, а потом ожило.

— Как ты мог? Как. Ты, мать твою. Мог подумать, что я не вернусь к тебе! — шепчу я.

Давид зацеловывает мои щеки, шею, плечи. Он опускается на колени и осыпает поцелуями мой бедный, покрытый растяжками живот. Он зацеловывает мои бедра — и в исполнении этого сильного человека это не выглядит унизительно. Он хочет меня всю. Я тут же опускаюсь к нему, и мы снова обнимаемся.

Спустя время Давид подхватывает меня на руки.

— Охраняй детей, — говорит Кире, та срывается с места в ванной, несется к спальне и ложится перед дверью.

Я обнимаю его снова крепко. Этого недостаточно, я наклоняюсь и прикусываю его шею. Он вздрагивает.

— Больно?

— Нет, — врет.

— Врешь.

— Мне не больно.

Прежде чем мы заходим в ванную, он на секунду останавливается, прижимает меня к себе и целует в висок — просто так, как никогда раньше.

Закрываем за собой дверь, я включаю приглушенный свет, и мы, наконец, видим

друг друга. Глаза у него безумные совершенно. Он на меня смотрит, словно обдолбанный. Зрачки расширенные. Меня охватывает трепет.

Пялимся друг на друга, а потом снова обнимаемся.

— Вот и нафига ты сейчас приехал? — шепчу я, дрожа, когда он снова целует и облизывает мою шею.

— Забрать вас хочу.

— Прямо сегодня?

— Сейчас. Соберешь вещи?

Я закрываю глаза и кладу голову на его грудь. По моим ногам стекает его жидкость. Его лапища, несмотря на худобу, по-прежнему сильные, горячие, и обнимают надежно. Я качаю головой и кротко выдыхаю:

— Что ж. Забирай, раз приехал.

Глава 40

Два чемодана разложены посреди комнаты. Я наматываю вокруг них нервные круги и хаотично складываю самые разные вещи. Выглядит сие действие не очень, но остановиться не получается.

Оказывается, за последние годы я умудрилась разжиться кучей одежды! А детского-то сколько!

В какой-то момент одолевает отчаяние, я понимаю, что надо брать с собой весь дом, и никакие другие варианты не стоит даже рассматривать. Поднимаю голову и с мучительной тоской смотрю на Давида.

Он стоит у панорамного окна, спиной ко мне. И как будто замер вне времени.

Кира лежит в паре метров, смотрит на хозяина влюбленными глазами. Едва я перестаю шуметь, в доме становится тихо и как-то хорошо.

Суета отступает. Я тоже подхожу ближе.

Там, за окном, черная водная гладь, на которой вскоре оранжевыми всполохами растечется рассвет. Я по минутам знаю, как это будет — как небо окрасится цветной палитрой — в желтый, оранжевый, красный, вода заискрится. Давид тоже это знает.

Мы смотрим на то, как одинокий корабль мигает где-то ближе к горизонту и предвкушаем чудо.

На душе становится очень спокойно.

Кусочек рая в мире жестокости, который когда-то укрыл всех.

— Ветра совсем нет. Странно, — говорит Давид.

И правда не завывает. Я соглашаюсь:

— Редкость для сентября.

Спохватившись, он оборачивается:

— Все, ты собралась? Надо двигаться.

Мы смотрим друг на друга, в этот момент почему-то все становится кристально ясно, паника испаряется. Я точно понимаю, что возьму с собой: подгузники, лекарства, сменное белье и немного базовой одежды. Все остальное в новую жизнь тащить бессмысленно.

Говорю:

— Да.

А потом, чуть помешкав, спрашиваю:

— Не будешь скучать? По всему этому, — киваю на окна. За ними сейчас чернота, но еще пару часов, и вид откроется настолько поразительный, что с непривычки можно заплакать.

Давид пожимает плечами, будто прислушиваясь к себе.

— Я обычно скучаю не по местам, а по эмоциями, которые там испытывал. И кстати, далеко не все эмоции, которые я здесь испытывал, были положительными.

— Но вид отсюда шикарный.

— Это точно. Лучше, чем я думал, когда стоял на голой земле и прикидывал, как расставлять дома. Тогда здесь трава росла по колено, да гуляли коровы.