Невеста

Блейк София

Кристина

Не знаю, стоит ли вообще говорить о нашей единственной москвичке, которая скрывала от нас все, кроме того, что мы видели на работе. Мы не знали, где она живет и с кем, чего хочет добиться, кроме денег. Ее излюбленными фразами были «не важно» и «все равно», а когда ваш собеседник изъясняется подобным языком, отпадает всякое желание иметь с ним дело. Кристина отменно одевалась, покупая наряды в лучших столичных бутиках, и я заметила, что иногда начинаю слушать ее, как некогда слушала Лену Калашникову, обучавшую нас с Людкой искусству макияжа и московским манерам. И хотя нас с Кристиной разделяло намного большее, чем с сестрой моей одноклассницы, все равно иногда было любопытно слушать ее

рассеянные сплетни о стильных прикидах и гламурной жизни Москвы. Я уже тогда была уверена, что Кристина передает чужие слова и мысли, но сама по себе ее информация нередко заслуживала внимания. К тому же у меня не пропадала уверенность, что со временем я перестану ощущать ее мнимое превосходство, как уже давно не чувствовала превосходства старшей Людкиной сестры.

Однажды в нашем салоне появился новый клиент — немолодой и знаменитый писатель, живший в основном за границей. Я не стану раскрывать его имя, но скажу, что он здорово обрадовался, когда я сказала, что читала одно его произведение, и оно мне пришлось по душе. Поговорив некоторое время на литературные темы (Камилла, вытягивая губки, тоже призналась в любви к его творчеству), писатель выбрал меня и Кристину, и мы остались в комнате втроем.

В принципе, я бы одобрила такой выбор, потому что я маленькая и стройная, а Кристина роскошная такая женщина с большой грудью и широкими бедрами, и кожа у нее белая и нежная, так что я рядом с ней выглядела, как арапчонок. Проблема была лишь в том, что у писателя, несмотря на все наши старания, отказывался стоять член. Он целовал и ласкал нас по очереди и вместе, но все было впустую. Я очень хотела применить один из своих приемов со словами-ключиками — кому, как не литератору, оценить их оригинальность — но близость напыщенной Кристины делала невозможной мою импровизацию.

— Фу-ух! — наконец вздохнул писатель. — Перекурите, девчонки.

Кристина вытащила из своих вещей пачку тонких сигарет и затянулась, а я откинулась на подушку, перебирая пальчиками седые волосы на писательской груди.

— Все любят писать, — сказал он, обнимая меня одной рукой, — о героях, которые в присутствии раздетой женщины вспыхивают, как огонь. Практически в любой книжке на раскладке, стоит женщине хоть как–то выразить желание, герой уже готов к бою, и он трахает всех подряд, практически не отвлекаясь на сон.

— Ну, вроде того, — вставила я, чтобы поддержать разговор.

— А я вот напишу о человеке, которому скучно, когда его соблазняют. Он будет нормальный и веселый парень, но его будет воротить от всех этих красавиц с обложек, лежащих перед ним с раздвинутыми ногами. Представь, он недоумевает, почему всем кажется, что он должен откликаться на призыв хорошенькой самки.

— Ведь женщины–то не откликаются охотно на призывы самцов, — усмехнулась я. — Во всяком случае, не сразу.

— Вот! Ты понимаешь?

— Ну да, — сказала я. — Герой ваш не импотент никакой, а нормальный человек, просто он возмущен этой несправедливостью. Почему это он должен бросаться на предложенные куски, в то время как вокруг все ведут разговоры о равенстве полов и эмансипации.

— Ты прямо выхватываешь мысли у меня из головы, — писатель вывернул шею, заглядывая мне в глаза. — Ты студентка?

— Да, — сказала я чистейшую правду.

— И где…

— На экономическом, — опередила я его вопрос.

И тут же перехватила взгляд Кристины — презрительный и ни черта не понимающий. Она вообще не слушала нас, поглядывая на свои позолоченные часики. В этот момент я испытала торжество — Кристина была просто самодовольным животным из Московского зоопарка. Такой она и осталась в моей памяти.

— Уже время выходить, — брюзгливо сказала эта холеная москвичка. — Сильвия, ты идешь мыться, или сначала я?

— Ты иди, девочка, — отозвался тут же писатель, — а мы с Сильвией еще поболтаем часок.

Когда мы остались, наконец, одни, я сказала писателю, чтобы он расслабился, и я все

сделаю сама. Он удивленно посмотрел на меня, а я сказала, что ему самое время начать привыкать к насилию и боли. При этом я начала щипать его полное тело в самых интимных местах, а мои слова сулили ему такие чудовищные и сладкие пытки, что он застонал и закрыл глаза. Я перебросила ногу через его голову и села сверху, прижавшись вплотную к его лицу. Это было снова снизошедшее на меня наитие, но я была уверена, что не ошибаюсь, и не прошло десяти минут, как этот талантливый и знаменитый на всю Россию человек испытал сильнейший оргазм в руках простой, никому не известной провинциалки.

С тех пор всякий раз, бывая в Москве, он обязательно навещал меня, а потом мы еще встречались в других местах, и эта связь наполняла меня уверенностью в своих силах и своем интеллекте.

Карина

Вместе с Кристиной составляла пару девушек, трудившихся в салоне дольше остальных. Вряд ли это связано, однако получилось так, что москвичка стала недосягаемым образцом совершенства для приезжей из Ярославля, которая начинала работать в Москве маляром на стройке, но не выдержала и сбежала в публичный дом. Она была высокой и даже внешне в чем–то напоминала Кристину, только если ту было можно, в самом деле, принять за аристократку, то Карина скорее походила на неудачную поделку под благородную девицу. Она была даже худее москвички, но широкая кость и крупные руки и ноги выдавали ее плебейское происхождение. Пальчиками Кристины с длинными продолговатыми ногтями мог восторгаться любой, кто смыслил хоть что–нибудь в маникюре, ее ножка была даже слишком миниатюрной для сравнительно крупного тела. В случае с Кариной все обстояло с точностью до наоборот: издали она выглядела намного лучше, чем вблизи, и никакие женские ухищрения не могли скрыть грубую ступню или кисть, тяжеловатую челюсть и низкий лоб. Впрочем, находились посетители, которым нравился именно такой тип сложения, и нельзя сказать, что Карина была обделена вниманием клиентов. Возможно, во мне говорит сейчас полуосознанная неприязнь к ним обеим, ведь я внешне представляла собой противоположность Карине во всем.

Надо вспомнить, что Карина любила выпить лишку, и часто такое происходило на днях рождения кого–нибудь из девушек. Это были моменты, когда салон закрывался на ночь, и мы дружно сервировали стол в квартире, празднуя два-три часа и полностью расслабляясь. На эти праздники был запрещен вход посторонних, но свои могли быть приглашены. К примеру, Изабелла зазвала на свое девятнадцатилетие ребят из «Сатурна», которые начали тащить всех нас на оргию. Мне едва удалось скрыться тогда в своей комнате, и поэтому, когда праздник наступил для меня, мы пьянствовали в чисто женском коллективе.

Я накрыла неплохой стол, не пожалев усилий, чтобы угостить подруг, а они расщедрились на подарки, снабдив меня золотыми сережками, новой сумочкой и маникюрным набором. Оксана тогда же подарила мне колечко из червонного золота, но сделала она это уже потом, когда мы остались вдвоем.

Карина, как обычно в таких случаях, немало приняла на свою широкую грудь, и стала рассказывать, какая у нее была с детства горестная судьба, и все такое прочее, что поведывает подругам в расслабленном состоянии каждая вторая проститутка.

Из этой исповеди я помню, что папаша Карины был авторитетным бандитом старой закалки, который едва ли вспоминал о дочери, полжизни оттянув в местах не столь отдаленных, а мать с горя пила, да колотила дочурку, которая напоминала ей о былом сожителе. Когда Карина подросла, она в свою очередь принялась поколачивать родительницу, и сбежала в Москву при первой же возможности, окончив строительное ПТУ. Неприязнь к стареющей алкоголичке видимо возродила в душе девушки память о редких встречах с отцом, и он ей представлялся эдаким романтическим бродягой, который когда–нибудь вернется к заблудшей дочурке и усадит ее на колени.