Невеста Субботы
Шрифт:
— Что же ты не выполз из норы и не попытался меня остановить?
Гастон бледнеет. Что может быть страшнее беспомощности, уязвимости? Точно такой же ужас таился в глазах Жерара.
…Зажимая края раны, Жерар пятится от меня в глубь беседки. Кровь заливает манишку белоснежной щегольской рубашки. Демоны в его зрачках мечутся, как тараканы, когда их шпарят кипятком. Но он был еще жив, когда я добралась до его глаз…
— Нашла дурака! Если б я вышел, попался бы в лапы набежавшим господам, — берет себя в руки Гастон. — Вздернули бы меня, как моих приятелей на болоте.
— А потом ты бежал в Англию?
Все,
— Сначала во Францию. Плыл туда третьим классом, в трюме, пропахшем блевотиной. Но в Париже я быстро подыскал себе ремесло. Годы, проведенные изгоем, не прошли для меня даром.
— Избивать и насиловать — ценные навыки. С ними далеко пойдешь.
— И метко стрелять. Не забывай про это, малютка Флоранс, — ухмыляется Гастон, поводя револьвером. — В Париже я встретил Иветт Ланжерон. По чистой случайности. Доставил партию девок в ее заведение, ну и распознал акцент. Решил не открывать ей, кто я и из какой семьи. Назвался вымышленным именем. Но раз уж мы оказались земляками, Иветт предложила работать на нее. Я согласился, хотя второй такой идиотки отродясь не встречал. Если рисковала, то невпопад, а там, где потребна была решительность, мялась и жалась, трусила перед полицией. Уж очень тряслась над репутацией. Дочерей хотела хорошо замуж выдать. В своем ридикюле она носила их дагерротипы, и однажды я посмотрел на них. Олимпия оказалась такой же клушей, как ее мать, но Мари затронула мое сердце. Мне захотелось ее увидеть. Что же в том странного? Я не был человеком с улицы. Уже более двух лет мы с ее матерью вели дела. За это время она ни разу не позвала меня в дом, но чего еще ждать от чванливой старой индюшки? Я сам себя пригласил.
— Дальше можете… не продолжать, — натужно хрипит Джулиан. — Мари рассказала… как вы отравили ее душу.
— Отравил? Ну-ну. Не знаю, как там насчет души, но воображение у моей девочки что надо. Она всегда полна идей. Когда я наказывал одна шлюшку, которая совала нос куда не попадя, угадай, кто давал мне советы? Такие меры Мари называла «привести человека ко спасению». А уж какая она исполнительная! Как обрадовалась, когда я велел ей нарисовать цифру три на доске! Даже не спросила, зачем. А я ведь давал тебе понять, что последний, третий брат остался в живых и скоро до тебя доберется.
— Хотел, чтобы я помучилась?
— Мари передала, что своего я добился. Видела бы ты, как она ликовала, когда рассказывала мне об этом! Что может быть праведнее, чем стравить двух грешниц?
Его улыбка становится по-детски мечтательной, совсем как у Мари, когда она благословляла меня перед тем, как послать в заведомую ловушку. Ведь не зря же она дожидалась меня на вокзале. Адрес борделя был у нее наготове.
— Мы созданы друг для друга. Рано или поздно она переросла бы мечты о монастыре и осталась бы со мной. Принадлежала бы мне не только душой, но и телом.
— Но тетя Иветт не отдала бы Мари за тебя.
— Еще бы! — Он кривится, будто каждое слово горчит во рту. — Считала, видите ли, что я недостоин руки ее дочери. Как будто мы не из одного теста!
— И в ночь убийства Иветт ездила к тебе?
— Да, и разозлена была так, что искры из глаз летели.
— Как оплату… вы потребовали… ее дочь? — спрашивает Джулиан.
Даже раненый, он не утратил въедливость, но этот вопрос, по-видимому, истощил его силы. Чтобы не завалиться набок, он опускает свою тяжелую руку на плечи Дезире. Та морщится, но терпит и сильнее затягивает концы жгута. За все это время она не проронила ни слова. Глаза ее прикованы к ране, как если бы взглядом можно было зачаровать пульсирующий ток крови.
— Тетя Иветт тебе отказала! Не так ли, Гастон? Поэтому ты проник в дом и размозжил ей череп.
Он кивает.
— А когда я выходил из ее спальни, то увидел, как тебя выгибало в припадке. Так мерзко было на тебя смотреть.
— А бабочки? Надо мной кружили бабочки?
— Нет, — удивляется Мерсье. — Никаких бабочек я не видел. Откуда им взяться в октябре?
— Почему же ты не убил меня тогда?
Гастон вздергивает брови. Шрамы на лбу приходят в движение, шевелятся, точно черви в рыхлой земле.
— Еще чего! Стал бы я убивать тебя, когда ты была без сознания! Ведь мои-то братья все чувствовали. Я слышал их предсмертные хрипы, а твои стоны услышит сестрица и женишок. Все по-честному, не находишь?
— Да, все по-честному.
Под дулом револьвера я опускаю голову, разглядываю ряд черных костяных пуговиц на корсаже. Там, под слоями бомбазина и льна, под моей до неприличия смуглой кожей, в клетке ребер мечется бабочка. «Пора, пора!» — слышится в каждом взмахе крыльев. Но мне нужно еще немного времени, самую малость. По натуре я основательная и хочу все успеть.
— Ты ведь джентльмен, правда, Гастон? — Приправляю голос просительностью — ему это понравится. — Тетю Иветт ты убил потому, что она не считала тебя ровней. Но в глубине души ты остался джентльменом, потому окажешь леди последнюю милость. Позволь попрощаться с моими близкими. Пожалуйста.
— Обойдешься, — хмыкает Гастон, прицеливаясь.
— А Жерар бы позволил. Он любил надолго растягивать наказание.
— Что ж, если ты это имеешь в виду, то давай, — милостиво разрешает Гастон и делает приглашающий жест, подпуская меня к Джулиану с Ди.
Отступает назад и приваливается плечом к столбику, увенчанному резным ананасом. Оружие, впрочем, не опускает и следит за мной настороженно, готовый в любой миг пустить в меня пулю.
— Ди, — начинаю я шепотом, но меня прерывает окрик:
— Говори громче! Так, чтобы я все слышал.
— Хорошо, — отзываюсь послушно. — Все, как ты скажешь.
Опускаюсь на колени рядом с сестрой. Не такой хотела бы я ее запомнить, не с синяками в пол-лица. Но в опухших щелках видны глаза цвета ветивера, а на подбородке кофейным зернышком чернеет родинка. Осторожно касаюсь ее пальцем. Сестра ловит мою руку, гладит, подносит к губам.
— Целуй, прижмись, прими мой дар, — говорю я, тихонько и нараспев, — то фруктов гоблинских нектар.