Невесомость
Шрифт:
– То есть, хочешь сказать, если бы у тебя был выбор: возродить нашу семью с Мишей или же оставить всё так, как есть, ты бы без раздумий выбрала второе?
– Именно, - кивнула я абсолютно искренне.
– Дочь, а что ты думаешь насчёт встречи?
– поинтересовалась мама осторожно.
– Хотелось бы увидеть этого человека?
– Я пока не знаю, не успела осознать. Когда-то, возможно, захочется, но сейчас не могу ничего сказать.
– Я так и думала. Время покажет, правда?
– произнесла тепло мама, обняв меня.
– Точно. Только время.
– Вот и хорошо.
Оказывается, что если вдруг в жизни что-торазлаживается то обязательно
Тем вечером следующего дня я лежала в ожидании ужина с книжкой Харуки Мураками "Слушай песню ветра", полностью отдавшись этому таинственному, тёмному, одинокому миру, в который погружал писатель своих читателей, и со страстью впитывала в себя слова и размышления главного героя, чьё мировоззрение было мне крайне близко. За что всегда питала огромную любовь к книгам, так это за подаренную возможность убегать от реальности, погружаться в совершенно иной мир, забываться, мечтать и думать. Думать о чём-то далеком, высоком, задаваться вопросами и находить на них ответы. Находить себя.
"Я давно забыл, как пахнет лето. Раньше всё было другим: запах морской воды и далекие, теплоходные гудки, прикосновение девичьей кожи и лимонный аромат волос, дуновение сумеречного ветра и робкие надежды. Теперь лето превратилось в сон. Словно калька съехала с оригинала: здесь миллиметр, там миллиметр - и уже всё не так", - читала я строки потрясающе пронзительного романа, когда услышала с кухни довольно громкие, переходящие на крик эмоциональные голоса мамы и дяди Паши.
Я стремительно убрала книгу в сторону и привстала с кровати, не зная, что делать.
– Объясни мне, почему этот человек звонит тебе?! Да при чём целых восемь раз только за сегодня! О чём можно столько разговаривать с бывшем мужем?
– О дочери, Паш, о дочери! Он хочет увидеться с ней.
– А не ради этого ли вы встречались с ним вчера?
– Паш...почему ты мне устраиваешь этот допрос? Ты мне не доверяешь?
– Я просто не люблю, когда меня держат за идиота! Почему он бросил трубку, когда я ответил на его звонок? Что, есть какие-то секреты? Получается, ваши разговоры - это то, о чём мне знать не нужно? Мы ведь договаривались с тобой, что между нами не будет никаких тайн!
– Никаких тайн у меня от тебя и нет, Паш, почему ты мне не веришь? Не спорю, он звонил сегодня несколько раз но только с той целью, чтобы поговорить насчет Анжелы. Ничего личного тут нет и быть не может.
– Тогда почему ты снова утаила от меня это?
– Просто...посчитала не таким важным, чтобы тревожить тебя. Не хотела, чтобы вышло то, что сейчас происходит.
– Надь, не держи меня за идиота, хорошо? Не хотела меня тревожить? Неужели бы я не понял, если б ты сказала, что вот звонил Михаил, интересовался делами своей дочери. Неужели не понял?
– Потому что ты весь на нервах! Потому что с тобой разговаривать в последнее время стало невыносимо! Но я ни разу тебя в этом не упрекнула, потому что понимаю. Понимаю, что завтра у тебя суд, предстоит очень непростой день, от которого ты сам не знаешь, чего ожидать. Тогда почему ты, мой муж, не можешь понять меня?
– Наверное, потому, что не верю...
– Не веришь?
– я слышала, как дрогнул мамин голос. То, что она плакала, не было сомнений.
– Тогда зачем мы вообще обсуждаем сейчас всё это? Если ты мне не веришь, то какая у нас может быть семья?
– Я не знаю.
– Отлично! Просто слов нет, как я счастлива!
– Взаимно, - сказав это дядя Паша стремительно громкими шагами вышел из кухни, захлопнув за собой дверь.
Что же это за проклятье?! Всё походило на продолжение какого-то ночного кошмара, который не желал прекращаться. Я смотрела на висевшие в нашей с Кариной комнате фотографии, на книги, аккуратно выставленные в шкафу, на выложенные на спинке стула вещи, плакаты, и вдруг всё это мне показалось до боли чужим. Словно я попала в чужую комнату, чужую квартиру, чужую жизнь. У Ремарка есть замечательная фраза: "А удержать нельзя никого". Видимо, вот что он имел в виду. Счастье вечным не бывает. Рано или поздно и у него есть финал и финальная песня, похожая на оглушающее, раздирающее изнутри завывание сирен. Что же происходило с нашей жизнью?
– Дочь, собирайся, поедем к бабушке, поживем некоторое время у неё, - не показывая слёз, на одном дыхании произнесла мама, заглянув ко мне в комнату.
– Возьми пока всё самое необходимое.
– Да, хорошо, - кивнула я, отчетливо слыша этот звук и почувствовав, как по лицу градом покатились слёзы. Всё было кончено.
Дядя Паша с Кариной не сделали ни малейшей попытки остановить нас ни тогда, когда мы с мамой бросали первые попавшиеся под руки вещи в чемоданы, ни тогда, когда мама закрылась в ванной и плакала навзрыд, заглушая звуки лившейся воды, ни даже тогда, когда всё было готово, и мы все вчетвером вышли в прихожую. Обув кеды, я зашнуровывала их дрожащими руками, задаваясь одним лишь вопросом: "Почему?". Дядя Паша любил маму, но я не могла понять, почему он с такой легкостью отпускал её во второй раз после столько пережитого? Почему Карина смотрела нас всё это без единого слова? И более того, в её взгляде читалось что-то между восторжествованием и радостью. Неужели она так мне мстила за Дениса, спокойно глядя на то, как наша семья превращалась в прах? Почему это всё происходило с нами?
В такси по радио "Ретро ФМ" играло что-то из репертуара "Roxette". Откинувшись на спинку заднего сиденья, где мы расположились вместе с мамой, я закрыла глаза, стараясь представить блеск безмятежного моря, его приятную прохладу, обволакивающую тело, отражение облаков... Однако открыв глаза, обнаружила, что мама вновь вытирала безвольные слёзы, отвернувшись к окну. Мне было до невозможности жаль её, хотелось успокоить, сказать, что всё будет хорошо, всё, что ни делается, всё к лучшему, но вместо этого я лишь крепко прижалась к ней всей грудью, чувствуя на лице собственные слёзы. Я понимала, что никакие слова, никакие утешения в те минуты были маме не нужны, они были бы бессмысленны. Маме было больно. Она во второй раз теряла любимого человека, и вновь всё так же глупо и страшно. Мне не была знакома такая боль, но я осознавала наверняка, что ни я, ни кто-либо другой был не в силах её унять.