Нет
Шрифт:
— Слушай, Сурен, они там летают, а вы — тут… Это же невозможно, все-таки мы не аэродром, а больница.
— Пачему невозможно? Раз у людей есть крылья, пусть летают, если нэт, тогда выразим наше соболезнование по этому огорчительному поводу. Нэ будэм пэдантами, Клавушка. Завтра я Хабарова ставлю на ноги, и ничего страшного, если сегодня он нэмножко полетает… Садись…
Часам к пяти контакты настолько наладились и укрепились, что Бокун решился организовать и провести общий обед под лозунгом: «За дружбу, взаимопонимание и независимость авиации от медицины». Вартенесян предложение принял, назначив
— Раз обед, то все остаются ночевать. Иначе как бы нам потом с шоссе не подбросили пополнение.
Летчики ночевать согласились, хотя клятвенно уверяли Клавдию Георгиевну, что на шоссе с ними ничего случиться не может ни до, ни после обеда.
Пока Миша Агаянц налаживал шашлык, Орлов ловко чистил картошку, Володин перетаскивал припасы из машин в докторский дом, Бокун попытался было уговорить Вартенесяна усадить за стол и Хабарова:
— Мы его на руках перенесем, тихонечко… Но Сурен Тигранович не согласился:
— Нэт! Категорически нэт. И замолчи, пожалуйста, на эту тему. Ты нэ полетишь на самолете, если я, — для большей убедительности он несколько раз потыкал себя пальцем в грудь, — если я за штурвал сяду? Вот и сам не лезь в мое мэдицинское дэло. Скажи спасибо, что я не мэшал вам целый день. Пусть тэпэрь Хабаров отдыхает.
Они обедали долго и весело.
Потом, уже ночью, оставшись вдвоем с Клавдией Георгиевной, Сурен Тигранович сказал:
— Слушай, какие рэбята хорошие. А? Настоящие рэбята! Ты знаешь, как я про них, Клава, думаю: один, может быть, понахальней, другой поумнее, третий, может быть, хвастунишка намного, но все они харашо понимают, что такое совесть…
— У них же такая работа, Сурен!
— Работа? Нэт, Клава, это не работа, это жизнь. У меня от них на душе праздник.
— Чудак ты, Суренчик. Праздник! Но все равно — раз праздник, поздравляю, серьезно поздравляю…
Бокун и Володин спали в машине Бокуна. Орлов — в своей машине. Агаянца устроили в комнате Клавдии Георгиевны. А Эдик Волокушин как пристроился к Тамаре, так и не отходил от нее ни на шаг. Сначала мытарился в приемном покое, потом пошел провожать ее в поселок и вернулся на зорьке. В машину к Орлову, где ему было приготовлено место, Эдик не полез, не хотел беспокоить штурмана и кружил по ельничку, поеживаясь от утреннего холодка.
Оставшись один, Хабаров почувствовал, что сильно устал за день. Разговоры, общение с друзьями, конечно, не могли вывести его из палатных стен, и все-таки у Виктора Михайловича было такое состояние, будто он побывал на аэродроме, будто вновь окунулся в обычную, беспокойную, всегда напряженную обстановку Центра.
Теперь надо было погасить свет и попытаться заснуть, но, прежде чем щелкнуть выключателем, Виктор Михайлович все-таки записал на очередном листке: «Наблюдайте за полетами ваших товарищей, вы многому научитесь». Эта идея принадлежит французам — Монвилю и Коста. Проверить цитату по книге. Потом расширить: важно не только наблюдать, но еще анализировать и обсуждать. Обсуждать не обидно. Этому искусству надо непременно учиться. Опыт, скрещиваясь с опытом, должен давать хорошее «потомство» — мастерство!»
Хабарову хотелось посмотреть на первый вылет Бокуна. Виктор Михайлович нисколько
Хабаров погасил свет, натянул одеяло до самого подбородка, смежил веки, но заснуть не мог.
Темно-фиолетовый оконный проем, переполненный звездами, смотрел Виктору Михайловичу прямо в лицо. Хабаров ничего не вспоминал, глядя на звезды, просто в его утомленном за день мозгу почему-то сами собой возникали разрозненные видения одного давнего полета.
Он набирал высоту в ночном небе. Аккуратными мелкими движениями рулей держал силуэт самолетика на авиагоризонте чуть выше черты, обозначившей горизонт, следил за скоростью и не давал машине отклоняться от курса…
Ночь была звездная, безлунная… Все шло обычно. В какой-то момент Хабаров отвлекся от приборов и поглядел за борт. Никогда прежде ему не приходило в голову — до чего красивы звезды, до чего великолепен бескрайний мир неба, затканный серебристо-золотым узором. Посмотрел вперед, линии естественного горизонта не увидел. Видимо, над землей легла плотная дымка, затушевала, размыла край неба. Это тоже было красиво…
Через какую-нибудь секунду или две Хабаров испытал легкое, непонятное беспокойство. Перевел взгляд на приборы: самолетик-силуэт на авиагоризонте завалился влево, белая черта поднялась, вариометр показывал спуск. Хабаров оценил показания приборов: «левый крен, снижение», но не ощутил ни крена, ни снижения…
Конечно, он знал, что верить следует не собственным чувствам, а показаниям приборов. Еще в летной школе его учили: вестибулярный аппарат человека — орган несовершенный, поддающийся в слепом полете иллюзиям. Надо следить за приборами…
Но с ним что-то случилось: Виктор Михайлович все совершенно отчетливо понимал, а действовать не спешил.
Еще раз глянул за борт: звезды были теперь не только сверху, но и слева внизу. Подумал: «Как странно». Помедлил и еще раз взглянул на приборы. Самолетик-силуэт завалился за предел градуированной шкалы. Что-то рассогласовалось. Нет, не в приборе, в системе человек — машина.
Это было опасно.
Хабаров встряхнул головой, поерзал на сиденье и заставил себя пристально взглянуть на высотомер. Прочел: 3000 метров. Снижение.
Он убрал обороты двигателя до минимальных и попытался взять машину в руки. Машина не давалась. Высотомер сбрасывал высоту:
2500…
2300…
1800…
Хабаров еще боролся, отчетливо понимая: с каждой потерянной сотней метров шансы на благополучный исход полета убывают.
Высотомер показывал:
1500…
1300…