Нет
Шрифт:
30 марта. Состояние больного удовлетворительное. Особых жалоб нет. Пульс 76 ударов в минуту. Живот мягкий. Скелетное вытяжение лежит правильно. На контрольной рентгенограмме, производившейся на месте, стояние отломков удовлетворительное. Центральный вывих не ликвидирован. Увеличена тяга…
Она сняла халат и вышла на крыльцо.
Снег сильно осел за последнюю ночь, сморщился, утратил сахарную белизну. Скоро придет настоящая весна. Тепло. Ей хотелось пробежать по двору, набрать в пригоршни мокрого, липкого снега и стиснуть
Кравцов сидел в своем кабинете и быстрыми, спотыкающимися буквами набрасывал на листе бумаги план действий на ближайшие два-три дня. Федор Павлович только что вернулся с места аварии Хабарова, вернулся ободренный — ожидал худшего.
Машина — черт с ней. Об этой старой керосинке не стоит и думать. С машиной все ясно — спишем. Предусмотреть обрыв шатуна в моторе никакой механик, конечно, не мог, но для порядка механику все-таки, пожалуй, придется объявить выговор. Хабаров действовал правильно, исключительно правильно, и если ему не удалось сохранить самолет, так тут только одна неконтролируемая и неуправляемая причина: не хватило места и, конечно, высоты. Жалко Хабарова. Мелькнула мысль: «Не надо было его посылать», но Кравцов тут же одернул себя: «А если б полетел не Хабаров, а кто-нибудь другой и тоже побился, тебе что — легче бы стало?» Записал на листке: «Хабарову — благодарность». Подумал: «Благодарность? Машина-то списывается». Вычеркнул и досадливо поморщился: «Очень нужна Виктору Михайловичу твоя благодарность. Здоровье ему нужно!»
Тихонечко прошелестел телефон, Кравцов поднял трубку и сразу узнал голос начальника Центра:
— Здравствуйте, Федор Павлович, ну как Хабаров?
— Переломы тяжелые — таза и ноги, лицо порезано, но он держится…
— Что врачи говорят?
— А что они могут сказать? Лечить, говорят, надо, лежать…
— Это понятно. Что они относительно перевозки думают? Спрашивал?
— Конечно, спрашивал. Говорят: сейчас трогать нельзя.
— А как там больница, на больницу хоть похожа?
— Больница — вполне. Правда, маленькая, но так вроде современная. И оборудование, и здание. Главный врач — пожилой фронтовик. Лично на меня произвел положительное впечатление. Лечащий врач — дама. На первый взгляд весьма уверенная в себе особа.
— Федор Павлович, а Хабарова ты видел?
— Конечно. Только недолго. Врачи просили поменьше с ним разговаривать. Сказали, покой нужен.
— Как выглядит Виктор Михайлович?
— Ничего выглядит. Держится. Просил матери позвонить и чего-нибудь наврать: ну, в том смысле, что задерживается на точке. Не хочет, чтобы мать приезжала, пока лицо не подживет.
— Звонил?
— Нет еще. Никак с духом не соберусь.
— Позвони. И ничего не ври. Скажи — легкая травма, добраться к нему пока нет возможности. А то до нее стороной, слухом дойдет, и все будет хуже. Так я толкую?
— Верно, конечно.
— И распорядись — пусть туда наш врач съездит. Пусть со своей точки зрения обстановку оценит. Может быть, мы все-таки сумеем Хабарова сюда перевезти. Здесь, что ни говори, спокойнее — и наука
— Слушаюсь. Все выясню и доложу.
Кравцов тихонько положил трубку, взглянул на портрет Чкалова. Чкалов пристально смотрел на него со стены. И начлет мысленно произнес: «Вот какие пироги, Валерий Павлович, надо Анне Мироновне звонить. Надо! Ничего не поделаешь». — Подумал: «Может, лучше поехать к ней? Нет, ехать хуже. Испугаю. Как войду, так она сразу охнет — беда».
Кравцов закурил, вздохнул и стал набирать хабаровский помер.
— Анна Мироновна, здравствуйте. Кравцов беспокоит. Виктор Михайлович задерживается на шестой точке. Повредил ногу, но ничего такого страшного нет, так что не беспокойтесь. — Кравцов сделал паузу. Трубка молчала. Ему показалось, что молчание длится слишком долго, и он спросил: — Вы поняли меня, Анна Мироновна?
— Да-да, поняла… то есть не поняла. Вы говорите, что Витя повредил ногу? Кому — машине или себе?
— К сожалению, и себе тоже, но вы не волнуйтесь, Анна Мироновна…
— Значит, себе! А что у него: вывих, перелом? Была неприятность с машиной или случайно? — Приученная к строгим военным порядкам, Анна Мироновна старалась соблюдать наивную конспирацию и не произнесла запрещенного в телефонном общении слова «авария».
— Неприятность действительно была, но небольшая…
— Федор Павлович, закажите, пожалуйста, пропуск, я сейчас приеду, я должна знать все подробно.
— К сожалению, сейчас… — Кравцов струсил, он знал, что встретиться с Анной Мироновной все равно придется, и все-таки старался выиграть время. — К сожалению, именно сейчас я должен отбыть. Может быть, повидаемся завтра?
— Федор Павлович, какие у Виктора травмы, вы знаете?
— Я же сказал — нога…
— Медицинский диагноз поставлен? Диагноз?
— Анна Мироновна, милая, я же не врач…
— Вы не врач, но я врач. Послушайте, где эта точка? Как туда попасть?
— В принципе попасть туда можно, но не сейчас, несколько позже. Мы это устроим непременно.
Совершенно неожиданно Анна Мироновна не растерянным, а сухим, строгим голосом сказала:
— У меня к вам настоятельная просьба, Федор Павлович: поручите кому-нибудь немедленно пригнать Витину машину домой. Больше я ни о чем не прошу.
— Анна Мироновна, честное слово, не надо так волноваться…
— А я не волнуюсь. Мне нужна машина, и чем быстрее вы исполните просьбу, тем лучше. Вы распорядитесь? Я жду.
— Разумеется, конечно… Я сейчас скажу… — Но Анна Мироновна повесила трубку. И Кравцов услыхал только короткие телефонные гудки.
Ожидая машину, Анна Мироновна сбегала к соседу, механику Рубцову, сказала, что с Виктором Михайловичем несчастье, и попросила Рубцова помочь: свезти кое-куда на Витиной машине.
Рубцов, досиживавший дома на бюллетене, немедленно согласился. И Анна Мироновна вернулась домой.
Она вымыла голову — надо было чем-то занять себя, как-то заполнить время; переоделась, сунула в сумку врачебный диплом, подумала и достала из шкафа офицерский воинский билет, проверила, на месте ли паспорт…