Нет

Маркуша Анатолий Маркович

— Ты думал, гнать площадку — ерунда? Ни черта, брат, не ерунда! По горизонту летать надо уметь. Все движения должны быть двойные — дал, убрал, еще дал и опять споловинил. И упреждать машину надо. Вот она собирается носик опустить, а я не даю, не даю. Видишь? Вот ее влево сейчас потянет, не пускаю. Ухватываешь?

Вернувшись на аэродром и мельком взглянув на расстроенную физиономию Блыша, Хабаров спросил:

— Ты чего?

— Видно, зря я сунулся с суконным рылом да в калашный ряд, — сказал Блыш, — какой

из меня испытатель…

— Правильно. Пока — никакой. Выучишься, будешь нормальным испытателем.

— Уж лучше бы не успокаивали, Виктор Михайлович.

— Хватка у тебя, Антон Андреевич, хорошая. И нахальство есть. Это ж надо было так шарахнуть — с двух семисот пятидесяти до тысячи семисот пятидесяти?.. Пойдет у тебя. Техника пилотирования — отлично, а площадка не в счет.

Хабаров осунулся, похудел. На столе у него выросла целая стопка непрочитанных газет. Виктор Михайлович никак не мог съездить в ателье забрать готовый костюм. Он ничего не успевал. И все-таки был доволен. Дело двигалось. Хорошо двигалось. Заметно!

К двадцатому марта предварительные работы были завершены. График опередили на четыре дня. И Хабаров проспал двое суток подряд.

Отоспавшись, Виктор Михайлович собрался съездить на рыбалку. Договорился со штурманом, приготовил снасть. Перед выездом, сам того не ожидая, позвонил Марине.

— Мариночка, здравствуйте, Хабаров.

— Ой, Виктор Михайлович! Что это вы пропали?

— Да так, дела всякие…

— Вам Павел Семенович нужен?

— Нет.

— Павел Семенович вам не нужен?..

— Скажите мне что-нибудь хорошее, Мариночка. Можете?

— Могу. Только не по телефону. — И тут Хабаров услышал слова, обращенные явно не к нему, а к кому-то, кто был в комнате Марины: — Я же вам сказала, неужели непонятно — Павел Семенович будет после трех. Да. И можете закрыть дверь. Виктор Михайлович, вы не позвоните мне позже — тут сейчас нормальная психбольница, совершенно нет возможности разговаривать? Позвоните?

— Постараюсь, Мариночка.

Но тут явился Орлов, и позвонить Хабаров не успел. Они уехали на рыбалку.

Лед был уже непрочный, ноздреватый, солнце грело во все лопатки, и головастые окуньки кидались на мотыля как сумасшедшие. Они провели на озере два дня. Загорели, помолодели и вернулись домой такими счастливыми, такими свежими, будто за спиной у них не было месяцев напряженной работы, недосыпания, постоянно натянутых нервов.

Сороковка-дублер стояла перед ангаром. Машина была кремово-желтая, сияющая. В лучах предвесеннего солнца на иссиня-белом снегу машина смотрелась особенно четко, как-то празднично.

Хабаров забрался в кабину и разом отключился от внешнего мира. Он принялся проигрывать, репетировать предстоящий полет. Виктор Михайлович двигал рулями, переводил рычаг управления двигателем

во взлетное положение, сам себе отдавал команды и тут же их исполнял. Его не мучили сомнения, он был уверен — все сделано как надо, все должно быть хорошо.

По приставной лесенке в кабину поднялся инженер.

— Как дела, Акимыч? — спросил Хабаров.

— Это я у тебя завтра спрошу. Хорошо баян переставили? — спросил Болдин и показал на левый пульт.

— Хорошо, — сказал Хабаров. — Ты график изменения центровки смотрел?

— Смотрел.

— И как?

— Как будто нормально.

Конечно, они тревожились. Человек не компьютер. Сколько успокаивающей, превосходнейшей, обнадеживающей информации ни оседало бы у него в голове, нужно ощущение, нужен еще ровный гул работающего двигателя, и мягкое раскачивание послушно рулящей машины, и чистая реакция летящего самолета на отклонения послушных рулей — вот тогда, и только тогда, человек может поверить до конца: все в порядке.

Накануне первого полета Виктор Михайлович снова позвонил Марине.

— Что ж вы меня обманули, я ждала, а вы не позвонили больше? — сказала девушка.

— Обстоятельства, — сказал Хабаров. — Сегодня я вам тоже не смогу назначить свидания. Завтра могу. Как, Мариночка?

— Завтра я занимаюсь до половины одиннадцатого.

— А после?

— А после мой растущий организм должен отдыхать и не волновать родителей.

— Ясно. А что вы мне скажете сегодня?

— Обязательно — сегодня?

— Желательно.

— Вы хороший, Виктор Михайлович, вы… — И она, видимо, взяла трубку другого аппарата. — Да, слушаю, Павел Семенович вышел… Минут через пять…

— Что через пять минут? — спросил Хабаров.

— Это не вам.

— А мне?

— Ох, позвоните мне лучше домой, завтра вечером. Запишите телефон…

— Говорите, я запомню.

— Вы все телефоны запоминаете?

— Нет. Но ваш запомню…

Наконец Хабаров разогнал сороковку по стартовой полосе, мягко оторвал ее от земли и, осторожно маневрируя, замкнул сначала один круг над аэродромом, за ним — другой. Убрал шасси и сразу почувствовал — машина сделалась послушнее, мягче, податливей. Виктор Михайлович прошел по третьему кругу и неслышно приземлился.

Хабаров выключил двигатели и, прикрыв глаза, слушал тишину.

— Ну что, командир? — спросил инженер.

— Что-то слишком хорошо. Даже подозрительно.

— Подлизывается для начала.

Подъехал Севе. Они вывалились всем экипажем на снег и окружили Генерального. И, прежде чем Вадим Сергеевич успел что-нибудь спросить, Хабаров сказал:

— Летает, Вадим Сергеевич, очень прилично летает.

— А вы говорили…

— Что я говорил?

— Надо то, надо это.

— Не беспокойтесь, я вам еще наговорю. А летает корабль вполне.