Нет
Шрифт:
Он поморщился и впервые посмотрел на девушку со вниманием. Про себя отметил: «Лет двадцать пять. Морданчик славный. Носик симпатичный. Зря только так сильно мажется». Конечно, ничего подобного он вслух не сказал, а спросил:
— Допустим, но какое это может иметь значение — испытатель или не испытатель?
— Никакого. Просто интересно. У нас в прошлом году останавливался летчик-испытатель. На своей машине приезжал. Так его все запомнили. Представительный мужчина. И знаете, как себя ставил?
— Он вам понравился?
— Понравился.
— Фамилию запомнили?
— Ага, значит, вы тоже летчик! Значит, Зинка правду сказала!
— Почему летчик? И кто такая Зинка?
— Зинка — регистраторша. А если б вы не летчик были, не спросили про фамилию. Углов его фамилия. Все запомнили.
Хабаров усмехнулся.
— Знаете? Да?
— Знаю, — сказал Хабаров и пошел к выходу. Он ждал ответа. И тревожился. И ругал себя за нетерпение. И регулярно наведывался к почтовому окошечку.
Над гостиницей прогудел самолет. В черном, исколотом серебристыми точками звезд небе машины не было видно, только проблесковый красный огонь ее чертил замысловатую кривую. Виктор Михайлович поднял голову и про себя отметил: «Выполнил третий разворот. Низковато». И тут он услышал:
— Скучаете?
Хабаров обернулся. Перед ним стояла почтовая девушка (так он мысленно окрестил ее). На девушке был коротенькая плиссированная юбка, яркая трикотажная кофточка с большим вырезом на груди. В густых волосах, взбитых и налакированных, торчал красный цветок.
— Добрый вечер, — сказал Виктор Михайлович. И подумал: «И ножки ничего».
— Добрый вечер. Почему вы один?
— Интересно, а с кем бы вы хотели меня видеть?
— Почему хотела? Просто тут все заводят знакомства. Мы-то знаем.
— Для этого я не гожусь, — сказал летчик. — Старый.
— Кто старый? Вы старый?
— Сколько ж мне, по-вашему, лет, детка?
Девушка посмотрела на него очень серьезным, оценивающим взглядом, наморщила лоб, будто решала сложную задачу, и серьезно сказала:
— Ну-у, года тридцать два, наверное, или тридцать три. Как ни странно, Виктору Михайловичу понравилось, что она сильно сбавила его возраст. Хабаров улыбнулся и спросил:
— Какие будут предложения, детка?
— Не знаю. Это вы должны предлагать. Вы же мужчина!
— Хочешь на аэродром?
В аэропорту пахло цветами, самолетами и пылью. Легкий ветерок шуршал по бетону. В душном зале ожидания толпился народ.
Виктор Михайлович прошел на открытый перрон, усадил Риту (девушку звали Ритой) на широкую скамейку и уселся рядом. Выруливали самолеты. Медленно, степенно, плавно покачиваясь на своих массивных шасси, проплыл один, следом за ним, будто волочась пузом по земле, прокатил другой.
— Вы на таком летали? — спрашивала Рита.
— Летал.
— А почему этот пузатый и толстый такой низкий?
— Отличная
— Вы шутите? — спросила Рита. — Или за дурочку меня считаете?
— Нет, я не считаю тебя за дурочку и говорю совершенно серьезно. Я вообще редко шучу.
На аэродроме летчик чувствовал себя как-то скованно. Видно, запах летного поля встревожил и отвлек мысли к другому полю, к тому, где протекала его настоящая, а не курортная жизнь.
О Рите он и вовсе не думал. Он думал о письме Генеральному, на которое до сих пор не было ответа. Виктор Михайлович старался представить себе Вадима Сергеевича в рабочем кабинете. Вот ему подали письмо, отправленное заказной авиапочтой, вот он неторопливо вскрывает конверт в цветной рамке, вот прочитал начало и усмехнулся… Летчик просто-таки видел, как медленно приподнялись седоватые брови Вадима Сергеевича, когда он добрался до главного…
— Я замерзла, — сказала Рита и жалобно поглядела на летчика.
— Извини, пожалуйста, задумался. В ресторан хочешь? Она ничего не ответила, но сразу же поднялась со скамейки и поправила юбку.
В ресторане было тепло, накурено и довольно душно. Почти все столики оказались занятыми. Летчик остановился около буфетной стойки и с минуту разглядывал зал. Мимо пробегал официант, молоденький мальчишка с наглыми черными усиками.
— Эй, усы, — рявкнул совсем не своим, а каким-то противным, начальственным голосом летчик. И официант будто к полу приклеился. Повернувшись на каблуках, старательно улыбаясь, официант тут же засеменил к Хабарову. — Слушаюсь!
— Метрдотеля, живо!
— Сию минуту, — поклонился официант и тут же исчез.
Откуда-то из-за портьеры выплыл дородный накрахмаленный немолодой мужчина. Оценивающе взглянул на Хабарова и едва заметно склонил седеющую голову:
— Чем могу служить?
Летчик протянул ему руку. И Рита сразу поняла: рука протянута вовсе не для пожатия.
— Дама, — сказал Виктор Михайлович своим нормальным человеческим голосом, — замерзла. Мы хотим согреться и поужинать. Пожалуйста, организуйте отдельный столик около окна и накормите по своему усмотрению.
Метрдотель понимающе, с достоинством покивал крупной серебристой головой, рассеченной идеально ровным пробором. Он успел сказать официанту: «Столик» и деловито осведомился:
— Осетринка, ростбиф устроят? Горячее тоже прикажете? Пить будете коньячок, вино?
— Осетринка — это хорошо, коньячок — обязательно. Остальное на ваше усмотрение, — сказал летчик и, протягивая метрдотелю тридцать рублей, добавил: — А это, будьте любезны, передайте музыкантам, пусть пока отдохнут.
— Слушаюсь, — еще раз кивнул метрдотель и медленно поплыл к оркестру.