Нет
Шрифт:
— Нина Алексеевна, чем же вам Ремарк не угодил? Это большой, умный писатель. Очень тревожный и честный…
— По-моему, я не говорила, что Ремарк — плохой писатель. И если вам угодно, в том-то вся и беда: Ремарк — хороший писатель, талантливый, но чему он учит наших девушек и юношей…
На дальнем конце стола разговаривали не столь активно, зато здесь усердно чокались.
Дотемна загоревший, жилистый мужчина совершенно неопределенного возраста объяснял своей соседке:
— Вы, Ксения Дмитриевна, конечно, к Алексею Алексеевичу ближе теперь стоите, но все равно вы про него не все знаете, а я знаю все. Когда мы в двадцать седьмом два
Анну Мироновну Алексей Алексеевич утащил на свой край стола. А Виктору Михайловичу сказал:
— Ориентируйся визуально, действуй самостоятельно, Витя.
Виктор Михайлович расположился между Ниной Алексеевной и жилистым, дотемна загоревшим мужчиной неопределенного возраста. Мужчина оказался бывшим бортмехаником Алексея Алексеевича. Хабарову налили водку. Он выпил. Бортмеханик спросил:
— А вам известно, почему на моторе два магнето ставят?
— Для надежности, — сказал Виктор Михайлович.
— Молодец. Правильно соображаешь, — сказал бывший бортмеханик, покрутил ладонью над бутылкой и тут же налил Хабарову вторую стопку.
Виктор Михайлович выпил еще и почувствовал, как исчезает скованность.
А стол делался все оживленнее, все шумней. И, как всегда в больших, в значительной степени случайных компаниях, события разворачивались неуправляемо. Не было тут ни режиссера, ни тамады. И даже при самом добросовестном стремлении к последовательности и точности едва ли кому-нибудь удалось бы восстановить картину вечера во всей ее пестрой полноте.
Стол сдвинут к стене, мурлыкает проигрыватель. Посередине комнаты танцуют несколько пар. Опершись об острый край потускневшего от времени рояля, Хабаров стоит рядом с Алексеем Алексеевичем. Старик настроен добродушно и, видимо, доволен вечером.
— Люблю, когда люди приходят. Люблю шум и бестолковщину вот таких сборищ, — говорит Алексей Алексеевич. — Нельзя все по плану, все по плану…
Подходит бортмеханик. Алексей Алексеевич спрашивает:
— Вы познакомились, Витя? Это — Фома. Золотой человек. В двадцать седьмом мы с ним на Колгуеве околевали, два месяца без связи, а погодка — страх божий, и ни разу Фома не пискнул. Два месяца анекдоты рассказывал…
— Будет уж, Алексей Алексеевич, — анекдоты. Это тебе нынче так кажется, а тогда не До анекдотов было… Не чаяли выползти.
— И выползли!
— Ты везучий, ты всегда выползал.
Алексей Алексеевич морщит лоб и говорит медленно, с растяжкой, будто взвешивает каждое слово:
— Везучий. Кто-нибудь всегда ходит в везучих, Фома. Я просто всю жизнь старался не слишком на рожон лезть. Меня на слабо трудно было завести. Вот и считалось — везучий. Теперь он, — Алексей Алексеевич показывает на Хабарова, — теперь Виктор Михайлович в везучих числится, хотя двадцать с лишним лет за главного везуна Углова держали. Не верю я в судьбу. Не верю на самом деле. Но если она все-таки существует, одно могу сказать: не играй с судьбой в очко, не играй!
— Справедливые твои слова, Алексей Алексеевич, — мы должны за них немедленно выпить, — говорит Фома и тут же исчезает.
— Хорошо у вас, Алексей Алексеевич, — говорит Хабаров.
— Правда, хорошо? Если правда, я рад.
— Конечно, правда. А по какому поводу все-таки сабантуй?
— Шестьдесят восемь, Витя.
— Ну да?
— Точно —
Появляется бортмеханик. Осторожно, боясь расплескать, несет три наполненных до краев фужера, скользко стоящих на большой тарелке с золотой каймой.
— Шампанского сорок процентов, ликера — двадцать, коньяка — двадцать, лимонного сока — двадцать. Годится? Говорят, сам царь таким коктейлем баловался. Правильно? Если правильно, прошу!
Они чокаются, пьют. И Фома просит Алексея Алексеевича:
— Сыграл бы, Алексеевич, лет десять тебя не слушал, сыграй.
— Да пальцы не те. Забыл я, Фома, когда за инструмент садился.
— А ты вспомни. Что пальцы? Важно, чтобы душа на месте была.
И Алексей Алексеевич сдается.
Сначала он играет старинные мелодии, потом, неожиданно молодо тряхнув головой и лукаво сощурившись, гремит шлягером нэпманских времен и незаметно переходит на попурри из современных песен. Алексей Алексеевич оказывается коварным музыкантом: исполнив вступление модной песенки, что ежедневно звучит по радио, он объявляет: «А теперь прошу познакомиться с первоисточником», — и тут же играет полузабытый цыганский романс, и все обнаруживают просто-таки фантастическое сходство в этих, совсем, казалось бы, непохожих вещах.
Полковник-связист радостно смеется, тучная дама, причастная к телевизионным ретрансляторам, улыбчиво щурится, гости помоложе усердно танцуют и под старинные мелодии, и с особым удовольствием под нэпманский шлягер, и под современное попурри, перемежаемое первоисточниками, тоже. Недовольна, кажется, только Нина Алексеевна.
— Не паясничай, папа, — просит она строго, но старик не обращает на нее никакого внимания! Пьяненький Фома не сводит влюбленных глаз с Алексея Алексеевича и, улучив секундную паузу, просит:
— Про гусар, Алексеевич, дай про гусар.
Алексей Алексеевич разошелся. Он заводит глаза под самые веки и расслабленно начинает:
С небесных бело-синих гор, Качнувшись в вышине, В последний раз идет к земле На рандеву «ньюпор».Алексей Алексеевич вздыхает, закатывает глаза еще больше и очень тихо продолжает:
Ты знал, что смертны люди все, Мой голубой пилот, Так для чего свой самолет Ты все же ввел в пике?И старик вздыхает и, изменив голос, поет душещипательным баритоном:
Я был гусаром среди вас, Средь ангелов земных, И рисковал собой не раз Во имя глаз твоих. Но отвернулась, приговор Свой объявила ты… И вот в последний раз «ньюпор» Идет мои с высоты. Прощай, любимая, забудь Гусара поскорей, Не беспокой девичью грудь Жестокостью своей.