Нет пути назад

Афанасьев Александр

– Он сможет говорить?

Врач сделал отрицательный жест.

– Не сегодня. Состояние очень тяжелое.

Командир группы достал из нагрудного кармана что-то вроде портсигара, стальное, блестящее, судя по чистоте обработки поверхностей, дорогая качественная штука. Достал шприц-тюбик с красным наконечником, протянул врачу.

– Вколите ему это…

– Это невозможно, – запротестовал врач, – он не выдержит допроса. Сердце не выдержит.

– Колите. Это приказ. Он владеет информацией по персидскому ядерному оружию.

Надо

было знать Россию и русских, чтобы понять, что произойдет потом. Да, русская армия, как и любая армия, строилась на том, что приказ – это как глас Бога с неба и требует добуквенного исполнения. Но еще у русских была и честь. Это слово не было абстракцией, и русские офицеры говорили «честь имею» не просто так. Честь – нечто неосязаемое, но делающее русское офицерство единым целым. Кастой. Кланом. Русский офицер мог застрелиться от бесчестья или чтобы не выполнять бесчестный приказ. В североамериканской армии этого не было. В британской не было. В германской не было. А в русской было. И ничего, даже ядерные взрывы и гибель десятков тысяч людей, не могло это изменить.

А русский офицер – врач помимо чести был связан еще и клятвой Гиппократа. Которая тоже была не простыми словами.

И потому врач поднялся с колен, презрительно кривя губы.

– Если желаете, можете сами заняться допросом, господин офицер. Честь имею…

Командир группы выругался про себя. Он знал, что этого врача не заставишь даже под дулом пистолета, и, пытаясь, он только потеряет время.

И он сам присел на колени перед раненым.

– Это оно?

Командир группы поднес к глазам бинокль.

– Возможно… снижайтесь, посмотрим.

На дороге стояли три сгоревшие машины, точнее, остовы машин, то, что от них осталось. Еще одной не было видно – вместо нее только кратер, образовавшийся от прямого попадания ракеты.

– Снижаемся. Группе прикрытия, готовность. Звезда один, пошел на снижение, ориентир – колонна.

– Звезда два, вас понял, прикрываю.

«Сикорский-89», переоснащенный для спасательных операций, резко пошел на снижение. Прикрывавший его «В-80» описывал в воздухе большие круги, как овчарка возле пастушьего стада.

– Есть посадочная! Справа чисто! Слева чисто!

– Двадцать метров! Десять метров! Пять метров! Три метра! Касание!

Поднимая огромными лопастями облака пыли, вертолет жестко, на грани падения плюхнулся на разровненную бульдозерами строительную площадку, которая находилась совсем рядом с местом боя. Наверное, торговый центр строили: шахиншах в последние три года настроил их во множестве: ему донесли, что на базарах концентрируются недовольные и заражают недовольством других. Теперь неизвестно, когда построят. Примерно двести метров до расстрелянной колонны, но сегодня и здесь их можно идти целые сутки…

– Двинулись! Пошли, пошли, пошли!

Первыми из вертолета выскочили парашютисты, обеспечивающие безопасность посадочной площадки. Отчаянные ребята,

не раз и не два случалось так, что они оставались рядом со сбитым вертолетом до конца, так и погибали. Четверо – и четыре пулемета, на все стороны света, плюс три бортовых, которые в отличие от североамериканских «Миниганов» отлично обходятся без электропитания и пробивают стены. Даже совершивший посадку вертолет очень опасен.

– Так, двинулись! Пошли! Слон, идешь в хвосте! Лютый первый, дальше как обычно.

Перебежками они двинулись к забору. Даже изнутри он исписан исламскими лозунгами, хотя тут-то их никто не увидит.

Идиоты… собственную страну разгромить – это же додуматься надо…

– Чисто!

– Давай!

У двери они сменились. Биток открыл дверь – дальше была улица. Чужая улица, без машин, с грудами мусора. Вдалеке справа дымилось какое-то строение, не горело, а именно дымилось, как дымится, когда сгорело все что можно. Это была самая окраина города.

А слева были остатки колонны, они уже не дымились. У самого поворота. Оператор, вероятно, подгадал, когда они будут снижать скорость, чтобы увеличить точность попадания.

– Слон, секешь на шесть. Позиция здесь. Остальные – за мной, к колонне.

Слон, их пулеметчик, залег прямо в воротах, оперев сошки на валяющуюся тут бетонную балку.

Их порядок движения отработан до автоматизма, каждый знает свое место. Он, Лютый, – на острие. Двое по сторонам и командир в центре и чуть сзади. По статистике это самое безопасное место. Командира нужно сохранять в любом случае.

– Движение справа!

Они мгновенно залегли. Но это оказался всего лишь ребенок. Женские руки сноровисто втянули его в дом, и улица снова как вымершая. Местных жителей не надо запугивать – они живут в стране, где идет война на протяжении как минимум двадцати лет. И привыкли не ждать ничего хорошего от вертолетов и вооруженных людей. Вооруженный человек здесь либо повстанец, либо тиран, душитель. Все это уже понимают.

– Чисто!

Они продолжают движение. У поворота идущий справа Лузга выдвигается вперед, а он, Лютый, осторожно продвигается к углу. Строительная площадка прикрыта бетонным забором, дорога резко поворачивает влево, градусов семьдесят поворот.

В прицеле автомата – полупустая улица. Какой-то человек, заметив движение, резко меняет направление движения и скрывается в проулке. Дуканы, которые должен был заменить торговый центр, смотрят на улицу слепыми глазами ставен. Длинная цепочка машин у тротуара – бензина нет…

Он показал рукой, не отрывая взгляда от улицы, – чисто.

Прикрытый со всех четырех сторон командир группы приблизился к взорванным машинам колонны. Обошел со всех сторон, выругался.

– Отступаем!

На сей раз Лютый шел последним. Прикрывал спину, как у них называется – «сек на шесть». Не было ничего, кроме пыли, грязи и улицы в забытом городишке.