Нет Адама в раю

Металиус Грейс

Как только Арман испускал вздох удовлетворения, Диана вылезала из постели, начинала расчесывать волосы и говорила вслух:

– Ты был просто великолепен, дорогой.

Арман вставал, одевался, опрокидывал еще одну рюмку, чтобы унять горечь во рту, а Диана говорила:

– Пора мне возвращаться на работу, милый.

Пятнадцать минут спустя Арман уже ехал назад, в Эймити.

– Ты совсем спятил, Арман!
– возмущался доктор Бенджамин Саутуорт. Ведь эта женщина - самая обыкновенная шлюха. Она переспала со всем Хаббардом, с половиной

Эймити, да еще и со всем Тилтоном и Франклином впридачу.

– Я знаю, - терпеливо отвечал Арман.

– Так, какого дьявола ты тогда...

– Сядь лучше и выпей, - говорил Арман, откупоривая очередную бутылку.
– Лучше этого не сыскать. Из Канады.

– Знаю, - усмехнулся доктор.
– Я сам сегодня виделся с Пуго.

Пуго был мелким воришкой из Монреаля с мордочкой хорька, который снабжал спиртным всю северную часть штата Нью-Гэмпшир.

– Тем более, - говорил Арман.
– Сядь и притихни.

– Не пытайся сбить меня с толку, Арман. Я говорил про эту Дикинсон.

– Оставь, - устало просил Арман.
– Я только что вернулся из Хаббарда и совершенно не расположен вспоминать Диану.

– Осел ты, друг мой, - говорил доктор.
– А вдруг Моника пронюхает?

Арман осушил стакан и долго сидел, глядя перед собой.

– Дорогой мой Бенджамин, - сказал он, наконец.
– Расскажу-ка я тебе кое-что про себя и Монику. Про нашу совместную жизнь.

Чета Бержеронов вызывала у доктора Бенджамина Саутуорта любопытство еще со времени переезда в Эймити. Но, как и большинство уроженцев Новой Англии, доктор Саутуорт от природы отличался сдержанностью и не любил совать нос в чужие дела.

– Арман, - произнес он.
– Прости меня. Я вовсе не собирался лезть к тебе в душу или поучать тебя. То, что ты делаешь - твое личное дело.

Арман расхохотался.

– Теперь ты говоришь, как один из этих чопорных стручков-англичан из Торонто. Они тоже никогда, ну совершенно никогда не лезут в душу. Нет, mon cher, ты вовсе не лезешь ко мне в душу. То, что я собираюсь тебе рассказать, сослужит тебе службу. Даже повысит твой авторитет в глазах коллег.

– Не надо, прошу тебя, Арман, - попросил смутившийся доктор.

– Нет уж, - возразил Арман.
– Выслушай меня, а в один прекрасный день ты, быть может, напишешь умную статью для медицинского журнала. Моя жена и я...
– Он приумолк, потом сказал: - Или лучше сказать - Моника и я? Не важно. Как бы то ни было, мы с ней не спим вместе.

– Что ты имеешь в виду, черт побери?
– спросил доктор.

– Терпение, мой друг, - Арман предостерегающе приподнял ладонь. Терпение. Нет, мы иногда ложимся в одну и ту же постель. Ты ведь наверняка заметил, что у нас в доме нет раздельных спален, а в нашей общей спальне всего одна кровать. Но это вовсе не супружеское ложе.

– Арман, ты просто пьян.

– Возможно. Во всяком случае, я шел к этому весь день. Но ты послушай. Моника разработала совершенно уникальную систему. Может быть, ты замечал, что

внизу, на первом этаже, она выгородила для себя уголок, который называет комнатой для вышивания? И ты видел, что там стоит кушетка? Так вот, в те ночи, когда я поднимаюсь наверх первым, Моника остается внизу в этой клетушке и спит на кушетке. Но это еще не все. В тех случаях, когда Моника ложится спать первой, а это бывает чаще всего, она залезает в постель со своей стороны и лежит недвижно, как бревно. Когда я тоже ложусь, она делает вид, что спит. Для нее это вопрос гордости.

Арман подлил себе виски.

– А я еще долого-долго лежу без сна.

– Арман, - мягко произнес доктор и сжал пальцами руку друга.

– О, я понимаю, о чем ты думаешь, - сказал Арман.
– Ты, должно быть, недоумеваешь, как нам с Моникой удалось завести ребенка. Что ж, я тебе и это скажу. В нашу брачную ночь я изнасиловал ее - именно тогда она и забеременела. Это единcтвенный стоящий поступок, который я совершил за все время нашей с ней совместной жизни. Наоборот, я абсолютно уверен, что единственный добрый поступок Моники за это же время это рождение Анжелики. С тех пор я больше ни разу к Монике не прикасался.

Мужчины долгое время сидели и молчали, потом Арман посмотрел на своего друга и произнес:

– Вот тебе кое-какой материал для статьи в журнале. Я долго, очень долго раздумывал над этим. Бывают дети, которые появляются на свет Божий с какими-то недостатками: с одной рукой или ногой, глухие, немые или слепые. Это следствие ужасных ошибок природы, трагических ошибок. Но, мой друг, за эти годы я пришел к другому выводу. Природа может ошибиться не только при формировании внешности человека, но и при создании его внутренней сущности. Одно ведь следует из другого, верно? Я знаю это наверняка, потому что именно так случилось с Моникой.

– Откровенно говоря, я ни черта не понимаю, - покачал головой доктор Саутуорт.
– Моника ничем не отличается от остальных женщин. А то, что она больше не сможет иметь детей, вовсе...

– Подожди, - перебил его Арман.
– Я говорю вовсе не о физическом изъяне. Ошибка, которую допустила природа, создавая Монику, совершенно иного рода. У Моники изъян другого характера. Каким-то образом ее сердце лишилось тепла, а душа утратила способность любить. То место, в котором заключены чувства у других женщин, у Моники совершенно пусто. Моника заперла дверцу и не впускает туда больше ничего и никого.

– Арман, ты не имеешь права так говорить, - возразил доктор.
– Я уверен, что Моника любит вашего ребенка, так же, как и тебя.

– Любит?
– горько усмехнулся Арман.
– Моника любит Анжелику не больше, чем дом, мебель или белье в шкафу. Все это для нее лишь объекты, которые следует содержать в чистоте и сдувать с них пылинки, чтобы, не дай Бог, они не показались кому-нибудь грязными.

– Если все это правда, - произнес доктор, - тебе следовало давным-давно с ней расстаться.